Любовница. По осколкам чувств

Ох, что же делать-то?

Ничего уже не поделаешь. Всё. Моя песенка спета…

— Что произошло? — причитала Мария Марковна, пытаясь вытереть бесконечный поток солёной влаги с моих щек. И я бы рада была ей ответить, но только открывала рот, словно глупая рыбина, выброшенная на берег, но ни звука произнести была не в силах.

Только плакала без остановки. А потом и ещё горше, когда телефон снова зазвонил, высвечивая на своём экране имя предателя и беспринципного лжеца.

Сбросила. А затем и вовсе выключила телефон, не желая больше ни слышать, ни видеть, ни знать этого мудака.

Пусть зажигает звёзды со своей Айзой. Я пас.

— Твой мужчина обидел тебя, Лерочка?

— Не мой, — заикаясь и всхлипывая вытолкнула я из себя, — он не мой мужчина. И никогда им не был…

Никогда!

И сознание тут же подсунуло мне картинки того, как Данил, покувыркавшись со мной, едет к своей жене, где тут же, не отходя от кассы, с особым рвением пытается заделать ей ребёнка. А потом снова идёт ко мне, рассказывая, что он непомерно счастлив.

Ублюдок!

Мария Марковна ещё что-то пытается выспросить у меня, но я уже не могу воспринимать эту реальность.

Я настолько погружаюсь в своё персональное горе, что слепну и глохну. Спустя время на автопилоте выпиваю какое-то горькое лекарство и снова в слёзы, благодарно принимая утешающие, но, увы, не помогающие мне, объятия и ласковые поглаживания по голове.

Марии Марковне жалко меня. Мне себя тоже.

Я вообще вся жалкая вдоль и поперёк.

Спустя миллионы невыносимо мучительных минут понимаю, что меня начинает знобить.

Кости выламывает и выкручивает. Голова трещит по швам. Тошнит. Кожа становится болезненной, и мне до зубовного скрежета хочется содрать её с себя.

— Геля, у неё температура поднялась. Что делать? — словно из-под толщи воды доносится встревоженный голос Марии Марковны. И я ловлю её холодные пальцы со лба и благодарно сжимаю их, а затем прикасаюсь к ним губами.

Не знаю, чтобы я делала без неё. Сдохла бы, наверное…

Меня снова заставляют что-то выпить, и я послушно подчиняюсь, а затем, кажется, забываюсь беспокойным и поверхностным сном, вздрагивая, казалось бы, каждые пять-десять минут.

Но снова упорно закрываю глаза и жду, когда вспухшие и истерзанные мозги отключатся. Сон — это хорошо, пусть там за мной и гонятся адские гончие. Это всё же лучше, чем садистка-реальность.

На рассвете становится так плохо, что я почти кубарем скатываюсь с кровати и по стеночке бреду в туалет. Внутренности скручивают судороги. Меня рвёт.

Мария Марковна рядом.