Лона когда-то стала невольным слушателем родительской ссоры, которая навсегда врезалась в память. Почему навсегда? Да потому, что это был единственный раз, когда она услышала повышенный тон в сторону отца.
— Как ты мог, Ян?! Как ты мог?!
— Заткнись и лечись, я сказал.
— Я подам на развод. Сил моих больше нет! Сколько еще ты будешь по бабам бегать?! Почему я должна из-за тебя, кобеля по кожвендиспансерам околачиваться?!
— Рот закрой. Только попробуй. Узнаю — уйдешь босая на все четыре стороны. Детей не отдам.
— Ты себя слышишь? Это разве я тебе изменяю всю жизнь?! Это разве ты из-за меня ходишь с вечным свербежом между ногами?!
Послышалось какое-то движение, после чего глухой голос отца:
— Идем. Почешу как следует.
— Ян!
Дальше, судя по звукам — недолгая борьба. Что-то упало. Илона, заглянув в краешек окна, увидела, как папа целовал маму, зажав в угол. Она убежала оттуда и долго сидела в саду, закрыв уши. Ей было лет пятнадцать-шестнадцать, и все сказанное уже прекрасно понимала.
Почему мама мирилась со всем этим? И ее воспитывала на свое подобие! Хорошая жена — молчаливая и скромная.
А потом появился огромный бородатый Вадим и мигом объяснил, что бояться-то нечего. И показал, как это сладко.
Голова шла кругом. Очень тяжело выбираться из трясины, в которой сидела годами и успела пустить корни.
В среду ближе к вечеру Марк позвонил сам.
В четверг столкнулась там с Разумовским. Она выходила из лифта с большим игрушечным зайцем в руках и чуть не споткнулась, встретившись с его взглядом.
— Привет. — От неожиданности застыла глядя в темные глаза.
— Привет. — Ответил сухо и сделал шаг в лифт.
Болезненно дернулось сердце в груди.
Саша выглядела вполне нормально. Бледновата немного, но в больницах, по мнению Илоны все становятся такими. Брат чмокнул ее в щеку…
Их обручальные кольца она заметила не сразу. Минут, наверное, через десять.
— Ого… — протянула, прервав стандартную в таких местах беседу. — Вас… можно поздравить?
Чувство обиды комком скрутилось в горле.
— Да. — Неуверенно улыбнулась Александра.