Илона вдобавок весь вечер просмотрела в стол, что тоже никак не способствовало непринужденному разговору.
Вадим умом понимал беспочвенность своих подозрений, но совладать с собой оказалось сложнее, чем думалось. От одной мысли об измене его начинало шатать в буквальном смысле этого слова."
"Вернувшись в город, посадил ее на руки, лицом к себе, как в прошлый раз, после похода в ресторан и прижал. Такой незамысловатый жест-единение потом стал для него привычным, когда наступала необходимость успокоиться. Хотелось приклеить ее, втиснуть в себя, вобрать каждой клеточкой тела.
— Ты чего, Вадь? — прошептала ему в шею. — Что-то случилось?
— Давай помолчим. — Продолжая борьбу с ревностью, попросил в ответ.
— Отпусти чуть, мне дышать нечем. — Сделала попытку освободиться через какое-то время.
Вадик расслабил руки, заглянул ей в лицо. Они сидели в полной темноте, и только уличный фонарь у окна давал немного слабого освещения.
— Я хочу сына. Родишь мне пацана, Малая? — и, не дожидаясь, поцеловал. Потому, что если бы не сделал это — растер бы ее в порошок.
А Илка, как назло попробовала отстраниться. Может, хотела ответить, или больно сделал, прикусив губу — не важно. Он почувствовал движение-отторжение, на что мозг отреагировал сию секунду. Нагнуть. Заставить, даже если не хочет. Доказать свое право. Сделать так, чтобы зависела от него как прежде. А в ее глазах отныне и во веки веков — только его отражение.
Завернул ей руки за спину.
— Не противься, сестричка. — Наклонился, и, касаясь уха, прошипел: — Все равно вы@бу.
Да, грубо. Зато доходчиво. Он и после этих слов не нежничал. Никогда в истории человечества власть не устанавливалась добром и лаской. Только силой. Вечером был кнут, а пряник с утра. Довел ее так, что кончила несколько раз подряд. В себя потом полчаса приходила, не меньше.
Разумовский лежал на боку рядом и наслаждался, глядя на Лону.
Впереди маячил муторный день: оформление рабочей визы для Малой; покупка билетов на самолет; предстояло так же заехать в налоговую, чтобы уладить некоторые моменты по фирме.