Так и получилось, что она сама позволила жуткой морской ведьме поймать себя в ловушку, и Урсула получила возможность использовать ее как пешку в игре, как инструмент воздействия на ее старших сестер.
Так женщина, которую она любила всем сердцем, предала ее.
«Нет, – решила она, – Урсула предала саму себя». А теперь она мертва, и от нее ничего не осталось, кроме дыма, черной слякоти и пепла. Цирцея уже ничем не могла ей помочь – и все же продолжала терзаться вопросами, на которые не было ответов. Почему Урсула не открылась ей, не поговорила с ней начистоту? Почему она не рассказала ей всю историю целиком – ту, которую рассказала сестрам Цирцеи? Тогда Цирцея непременно помогла бы Урсуле уничтожить Тритона, не втягивая в это его младшую дочь.
«Будь он проклят, Тритон, за что, что он сотворил со своей сестрой! Провались он в Аид за его преступления! Будь он проклят за то, что из-за него Урсула забыла, кто она есть на самом деле.
Как же трудно ей было сдерживаться, чтобы не навести на Тритона какую-нибудь самую страшную порчу! Ей нестерпимо хотелось рассказать ему, что, когда она коснулась ожерелья Урсулы, ей стало известно все, что та испытала – все причины ее неистовой ярости, горя и боли. Цирцея своими ушами услышала каждое подлое слово, своими глазами увидела каждое гнусное, полное ненависти унижение, которые Урсуле приходилось терпеть от Тритона.
Пришедшее следом озарение повергло Цирцею в еще большую печаль: именно семья способна причинить самые сильные страдания: разбить тебе сердце, стереть его в порошок.
Слишком хорошо Цирцея знала, каково это – когда семья разбивает тебе сердце.