— Развод дело непростое во всех смыслах, но это не повод заниматься самоуничтожением.
Антон молчит. А когда собеседник молчит, я машинально воспринимаю это, как призыв стать еще более убедительной и настойчивой.
— Приезжай ко мне после работы. Я приготовлю ужин и мы обо всем поговорим. Тебе нужна встряска.
— Хорошо, — отвечает он через паузу. — Приеду.
После его согласия, я, наплевав на слабость, развиваю невиданную активность: мою полы, протираю пыль, запекаю курицу, меняю постельное белье и, стоя в душе, скребу исхудавшее тело мочалкой в попытке вернуть ему тонус и бодрость.
И когда духовка сигнализирует о том, что ужин готов, приходит сообщение от Антона.
Ксюш, извини, я не смогу приехать.
К сообщению приложены новые скрины с обвинениями от Вероники и угрозами наложить на себя руки.
Я снова начинаю закипать. Во-первых, читая излияния, предназначенные другому человеку, я чувствую себя, мягко говоря, не в своей тарелке, во-вторых, жена Антона слишком явно и слишком откровенно им манипулирует, а в-третьих, он с успехом на это ведется.
Угрожать суицидом — это эмоциональный терроризм, — печатаю я, агрессивно вдавливая в экран подушечки пальцев. — Если я заявлю, что прямо сейчас мылю веревку — что ты будешь делать? Разорвешься напополам, чтобы никому не было обидно?
Дзинь!"
"Я просто не знаю, как быть в этой ситуации. Не могу не думать, что Вероника снова сорвется, и виноват в этом буду я.
Твоя жена — взрослая женщина.
Еще до того, как отправить это сообщение, я знаю, что оно ровным счетом ничего не изменит. Антон останется глух к прописным истинам, и продолжит утопать в вине и скорби.
Вытащив курицу из духовки, я обессилено опускаюсь на стул, ощущая, что и без того скудный запас энергии полностью иссяк.
Я не сильна в шахматах, но сегодня в полной мере ощутила, каково это — оказаться в патовой ситуации. Когда увяз ногами на крошечном, жутко неудобном пятачке и не знаешь, как двинуться дальше. Двинуться дальше — означает послать на хер Антона, а сделать этого не позволяет моя дефектная совесть. Не могу не думать, что я — это все, что у него осталось.
Пожевав остывшую картошку, я перемещаюсь с ноутбуком в спальню.