То есть в девяностых она была совсем маленькой, папа с мамой вкалывали, дело свое начиная и поднимая, воспитывалась бабушками-дедушками, и вся родня оберегала девочку от жизненных реалий и забот.
А тут такое попадалово, когда валятся на голову проблемы и неприятности, одна жирнее другой. Но даже оказавшись в полной заднице, она держится дистанционно холодновато, отстраненно, с плохо скрываемым чувством превосходства, выражаемым еле уловимым налетом снисходительности. Эдакая мадам от искусства. Богема. А то.
Навидался Прохор таких столичных барышень, уверенных в своей великой исключительности, – во, выше головы! Из разряда «мы, москвичи или петербуржцы, такие же, как вы, только все-таки лучше».
И ничем из них этот снобизм столичный не выбьешь, не изведешь, хоть ты что с ними ни делай. Вон хоть Полина эта – вся в проблемах, в истерике, а предлагаешь реальную возможность заняться делом не в столице, а здесь, в провинции, и эк ее зацепило-то, аж в лице изменилась…
Все ворчал и ворчал про себя Ярыгин, понимая, что необъективен и наговаривает на девушку лишнего от собственного раздражения, отчего принимался злиться на себя пуще прежнего и пытался отделаться от докучливых мыслей-рассуждений и гнать их подальше.
Ну бывает, иронизировал над собой Ярыгин, возвращаясь домой после работы. Такой вот характер и, наверное, что-то возрастное дает о себе знать, все-таки пятый десяток разменял.
Подъезжая к дому, он непроизвольно посмотрел на соседский двор, выглядывая девичью фигурку, поймал себя на этом и посмеялся: полдня обличал барышню в нехорошем, инкриминируя всякое, бурчал-ворчал, а поди ж ты, посматривает, не видать ли ее.
Вышел из машины и уловил звуки доносившейся откуда-то песни в народном стиле, залетевшие в гараж через створку медленно закрывающихся ворот. Причем пели явно вживую, а не прослушивали запись.
Интересно, удивился Ярыгин, кто бы это у нас тут мог петь русские народные песни? Непохоже, чтобы кто-то из соседей, он вроде бы всех жителей их «слободки» знает, и посконное народное точно не история этих господ.