Пытка, но это было все равно лучше, чем действительность, в которой последним, что я видела, было окровавленное лицо моего мужа. Лучше здесь, а темноте и тишине гоняться за призраком, чем возвращаться туда, где Рэма уже могло не быть.
— Ени… Солнышко, пожалуйста, я знаю, что ты меня слышишь.
Голос мамочки такой тихий и блеклый, что я не могу сдержать слезы. Просто моргаю, чувствуя, как влага стекает по вискам и мочит волосы.
— Солнышко, как ты?
Кровать под ней прогибается, руки тянутся ко мне, но я отшатываюсь. Так резко и быстро, что затылок пронзает яркая вспышка боли.
— Мне нужно…
Я залепляю рот ладонями, спускаю босые ноги на пол и, шатаясь, бреду к двери. Мамочка догоняет меня у порога, пытается обнять, но я снова шарахаюсь в сторону. Не хочу, не могу даже думать о том, чтобы кто-то меня касался. Кажется, достаточно одного тычка пальцем, чтобы я лопнула и разлетелась на ошметки, как воздушный шарик.
— Я проведу, — плохо скрывая слезы, бормочет мамочка.
В частной клинике даже туалеты похожи на оду богатству: тут тебе и белый кафель, и зеркала в дорогих рамах, и удобства, как в пятизвездочном люксе, и отдельные кабинки, в одной из которых я заперлась.
Даже не знаю, сколько времени меня рвало. Бесконечность, минимум.
Рэм…"
"Я плохо помнила, как меня под руки вытащили из машины, уложили на покрывало. Как потом приехала полиция, «неотложка», как распиливали дверь и каркас машины со стороны моего мужа, потому что иначе его было просто не вытащить.
— Ени, не молчи, пожалуйста, — плачет с той стороны двери кабинки мамочка. — Я волнуюсь.
Она что, правда думает, что я решу покончить с собой, утопившись в унитазе?
— Это из-за меня, — говорю одними губами, чувствуя всю горечь этих слов.
— Ени, на встречную вылетел грузовик, ты не причем!
— Я убила его, мамочка.
— Ени, Рэм пока не пришел в себя, но он жив. Пожалуйста, умоляю, не делай глупостей!
Он жив?
Я поднимаюсь с колен, но меня так сильно штормит, что я снова падаю.