Искры будет достаточно, чтобы развязать язык. — Никакого вреда от теста на отцовство нет и быть не может. А вот то, что ты пытаешься от него откреститься, наталкивает на размышления. Но прежде чем ты начнешь нести очередную ахинею, позволь кое-что тебе напомнить.
Я достаю телефон, включаю на проигрывание тот ее монолог в кафе, почему-то вдруг понимая, что успела выучить его на память. Ольга сидит и слушает, и примерно после середины в ее пьяном взгляде появляется просветление. А уж то, как она при этом избгает смотреть на Рэма, просто бальзам на душу.
И по тому, как ведет себя Ольга, как она кусает кончик ногтя, как непроизвольно пытается пересесть на ту часть стула, что дальше от моего Цербера, говорит о многом.
Запись заканчивается, и Рэм превращается в черную тучу. В эту минуту даже я почти верю, что ему противна роль инвалида, которого собираются использовать.
— Ты угрожаешь испортить нам жизнь, — начинаю медленно перечислять я, для дела даже загибая пальцы, — в открытую говоришь, что собираешься использовать ребенка для выкачки денег, и при этом отказываешься сдать простой тест на отцовство.
Ольга внезапно схватывается на ноги, вскидывает руки, пытаясь сохранить равновесие и каким-то чудом ей это удается.
— Я больше ни слова не скажу, — говорит таким тоном, будто ей выкручивают руки, а не просят дать всего один ответ на вполне четкий вопрос. — Только с моим авдо… адво…
Она мямлит, путается в словах, а мы с Рэмом пересматриваемся, и я надеюсь, что он понимает мой выразительный взгляд.
— Это похоже на вранье, Ольга, — не отступаю я.
"Она мотает головой. Сквозь пьяный угар я вижу проблески четкого понимания того, что ее загнали в угол, и сейчас, когда уже поздно, Ольга снова и снова пытается спастись.
— Чей. Это. Ребенок? — дожимаю я. На самом деле мне противно на душе. Никогда не думала, что буду вот так, изображая пыточных дел мастера, врывать зубы змее, которая хочет отравить мое счастье.