Боже мой! Сгорел тот самый автомобиль Феликса, который пострадал на гоночной трассе! Так вот почему у него была такая реакция…
– Не волнуйся. С машиной решим вопрос. Она застрахована.
Парни о чем-то перешептывались, пока я продолжала бесстыже пялиться на Эдуарда. Пронизывающий ветер трепал его шоколадные волосы, а на мужественном лице застыла невыносимая гримаса тоски. Мне стало холодно. Переминалась с ноги на ногу, завороженная лютым выражением бездонных льдисто-голубых глаз хозяина автосервиса. В них плескался целый океан разрушительных эмоций.
– Кому вы перешли дорогу? Это явно заказное дерьмо, – отрешенно поинтересовался Феликс, затягиваясь сигаретой.
– Понятия не имею. Там какие-то граффити оставили. Не было времени взглянуть…
Феликс
Я обогнул пострадавшее здание, устремив взгляд на рисунок, нанесенный аэрозольной краской на одной из обугленных стен: изображение пятилистного клевера. Секунда – и висок словно прошибла пуля из пистолета с глушителем.
– Сукин ты сын… Выродок… Ублюдок!
Внутри разорвалась ядерная бомба. Находиться рядом со мной сейчас было небезопасно – могло захлестнуть ударной волной. Тату с подобным изображением красовалось у Антона Ковалева на запястье. В тусовке знали – это его талисман удачи."
"Меня перекорежило от злобы. Эда с братом поднимала бабушка. У них не было родителей. Парни доучились до девятого класса, а затем пошли работать на себя. И этот зажравшийся мудак – парень моей сестры, сынок отцовского компаньона и практически мой родственник – устроил такую заварушку.
Нельзя.
Ни в коем случае.
Иначе друга посадят в тюрьму.
– Феликс, что это за рисунки? – взволнованно пробормотала Злата, поравнявшись со мной.
Растоптал окурок, поворачивая голову на звук умиротворяющего голоса златовласки.
– Понятия не имею, что это за дерьмо… – поморщился, касаясь губами холодного виска любимой девочки.
* * *Потоптавшись еще минут двадцать на руинах чужой мечты, отвез Злату в универ, а сам поехал домой, готовиться к вечерней игре. Кошки на душе не просто скребли, а заходились в истерике. Ладони покрывались испариной всякий раз, когда я думал о той лютой несправедливости, которая постигла друга.