Просперо попал в оазис, который находился в самом центре пораженного чумой города. Но и сюда проникали кое-какие вести, которые приносил Амброджо. Они касались главным образом состояния дел в Генуе. Иногда это были слухи, связанные с войной, ход которой, по-видимому, становился невыгоден Франции. А однажды дошла сплетня о том, что мессер Андреа Дориа, разбитый королем Франции, засел в своем замке Леричи, снаряжая галеры и собирая на них людей. Италия наблюдала за ним, гадая, к чему бы это.
Этот слух рассмешил Просперо.
— Я понял. Он получит плату от императора и вернет Геную под его покровительство, которого сам же и лишил ее, когда получил плату от Франции.
Монна Джанна «скрестила с ним шпаги»:
— Не кажется ли вам, что вы ослеплены обыкновенной ненавистью?
— Я сознаю это. Но как можете вы упрекать меня после того, что я рассказал вам о себе?
— Почему нет? Возможно, это и мешает вам быть беспристрастным.
— Нет, не мешает.
— И все же вы отказываетесь видеть другую причину перемены в Андреа.
— Так говорит Дориа, чтобы выгородить себя. И вы верите ему?
— Я смотрю непредвзято. А какие основания у вас не.верить ему?
Он помолчал, прежде чем ответить.
— Есть пословица: «Глас народа — глас Божий». Верит ли ему население Генуи?
— Поверит, если, изгнав французов, Дориа исправит свою ошибку.
— Тогда, будьте уверены, он изгонит их. Таким образом, он восстановит утраченное доверие и снова станет самым уважаемым человеком в государстве.
Она вздохнула.
— Вы очень жестоки.
— Разве я не познал его вероломство? Разве у меня нет причины? Как еще я могу к нему относиться? Не он ли нарушил слово, данное мне, а также моему отцу, которого (и я всегда буду в этом винить себя) я предал и который вынужден был бежать, что повлекло его смерть?
— Но это было делом рук Фрегозо.
— Без Андреа Дориа Фрегозо — ничто. Они беспомощны. Сделать Оттавиано дожем! И замечательным дожем. Бог свидетель. Чума здесь, в Генуе, а этот Фрегозо, достойнейший ставленник Дориа, в панике бежал, забыв о долге и спасая свою шкуру.
Хозяйка успокаивающе похлопала его по руке.
— Я понимаю. Но… — она заколебалась, потом продолжала, едва ли не со страстью: — Ах, но ведь это означает, что вы сделали месть целью своей жизни! Однако это — слишком черное чувство, чтобы носить его в сердце. Что-то вроде чумы, разъедающей душу.
Просперо не был сентиментален, но страстный тон женщины взволновал его.