Лоренс отодвинул ставень на дюйм шире, сложил руки на подоконнике и опустил на них подбородок.
Рассвет в Нидерландах.
Ночь выдалась тёмной, с тяжёлыми облаками. Но сейчас небо, насколько он мог видеть, было чисто выметено, подготовлено для солнца. И уже показались концы цветных полос. Иногда в комнату залетал сладкий ветер, овевавший его голову и плечи. Он видел рассветы за полмира отсюда, всплески слепых цветов, предвестники медных солнц, но ни один из них не был подобен этому. Что эта грозная женщина, оставившая его здесь, сделала с парашютом? Удалось ли снять его с деревьев и куда–нибудь спрятать, где вещь не могла бы выдать своего хозяина? Почему–то юноша верил, что это так.
Лоренс поднялся и прошёлся по комнате, исследуя её, как зверь, запертый в клетке, осматривает её поначалу. Чердак слуги, причём бедного слуги. Два кресла, ни одно из них не было целым. Кувшин на комоде утратил большую часть своего носика, а чашка под ним треснула.
Лишь зеркало свидетельствовало об ином образе жизни и более светлых днях. Его позолоченную раму украшало литьё в виде цветов и пухлых головок купидонов. Рококо, поздний восемнадцатый век, решил Лоренс, в этом есть прелесть минувшего.
На юношу уставилось его собственное лицо, отразившись в виде бесформенного, скучного овала. Где он раньше видел подобное отражение? Такую же прорезанную складками кожу, постепенно сереющий загар, такие же ввалившиеся щёки и затуманенные усталостью глаза?
Да, это было в Тжине, в том отеле, куда он попал в поисках Пита. Юноша задумался, что стало с тем отелем и юным клерком, который послужил невольным орудием перемены всей его будущей жизни.
Два приглушённых удара привели его от зеркала к двери.
Внутрь прошаркала маленькая посетительница, подхватив сложенный вдвое фартук как мешок своими клешневатыми руками. Она ходила забавной раскачивающейся походкой, держа одно плечо выше другого. И она не поднимала головы, чтобы взглянуть на него, пока не выронила из своего фартука узел, увязанный в грубую салфетку.