– Если вы мертвы, Леопольд, то как тогда вы дышите? – спросил доктор Доу.
– Я не дышу… Это просто видимость.
– Синяки на вашем горле тоже видимость? Один из братьев снова пытался вас задушить?
Лео отвернулся. Бенни до сих пор считал, что он все выдумал и что сможет убедить в этом младшего брата, если станет душить его или резать. «Видишь кровь? Ты видишь, кровь течет? У мертвецов не течет кровь, Лео! Нет, не течет!»
– Вы утверждаете, что давно умерли…
– Моя мама умерла, – угрюмо проговорил Лео. – Она заразила меня перед смертью, и я… я тоже умер.
– Но при этом вы здесь. Вы едите, вы спите, вы разговариваете.
– Я не могу есть – еда проходит по горлу, а потом словно проваливается в пустоту. Я не ощущаю ее вкуса, не ощущаю сытости. Но и голод я тоже не испытываю. Я не сплю, как прочие, живые, люди – для меня это, скорее, временное забытье, и я сам на время будто бы проваливаюсь в пустоту. С тех пор, как я умер, я не вижу сны.
– Невелика потеря, – презрительно бросил доктор Доу. – Значимость снов преувеличена.
– Но мистер Морнигер, господин сонник из салона Фридкина, говорит, что сны – это самое важное. Что лишь благодаря им человек понимает, что он до сих пор жив.
– Чепуха и нонсенс. Мистер Морнигер – шарлатан и мошенник, пользующийся тем, что область знаний, которой он оперирует, малоизучена. На его сеансы толкования снов ходят лишь болваны и идиоты – нет ничего глупее, чем платить человеку, который называет себя… «сонником».
Доктор Доу был из тех, кто всегда прямо выражает свои мысли, нисколько не заботясь о том, может ли кого-то оскорбить эта его прямота.
– Но я хочу видеть сны…
Доктор Доу пристально на него поглядел.
– Вы хотите, Леопольд?
– Да.
– Но ведь желания – это то, что присуще живым, вы не находите? Мертвецы не могут ничего желать.
Лео не слушал.
– Быть может, если бы я их видел… – пробормотал он, незряче глядя перед собой, – я бы ощутил, что заблуждаюсь… но вы говорите, это просто бессмысленные сны…
Доктор Доу меж тем высвободил стопорный рычажок стоявшего перед ним на столе фонографа.
– Это стучит ваше сердце, Леопольд, – сказал доктор. – Живое и здоровое восемнадцатилетнее сердце. Как вы это объясните?
– Это не сердце, это – машина, – ответил Лео, и доктор Доу тяжко вздохнул. – Какая-то машина… Я ничего не смыслю во всех этих шестеренках и пружинах, но одно я знаю точно: я – некроконструкт.