В одиннадцатом часу Василий проводил меня до Никольской улицы, до извозчика.
– Так… Пятьдесят рублей большие деньги, убивают и за меньшее.
Баулин глянул по сторонам:
– Похоже, ваш знакомец жил небогато, и других мотивов, кроме дареных средств, я не вижу.
Действительно, обстановка в горнице была скромная. Но все равно имело смысл осмотреться.
Лыков начал обход и диктовал Леоновичу, а тот записывал:
– Не вижу нагольного тулупа и треуха заячьего меха. Валенки были новые – теперь нет. Оловянные стаканы исчезли, оба.
Леонович перерыл все подходящие места, но никаких документов не нашел.
– Взяли с собой, – констатировал начальник отделения. – Это хорошо: улика!
Алексей Николаевич расстегнул пальто и сел на кровать. Голову ломило, лоб горел. Сволочи! Из-за двух четвертных убили хорошего человека. А вот накажу! Он тут же решил, что не уедет из Рязани, пока не отыщет тех, кто это сделал. Белецкий еще при должности, ему все до лампады, и он разрешит статскому советнику задержаться, провести дознание. А Джунковскому скажет, что это продолжение ревизии: проверка, как сыскное отделение справится с тяжким преступлением.
Приняв решение, Лыков поднялся. Баулин прочитал все на его лице и вытянулся:
– Жду ваших распоряжений!
– Вы угадали, Сергей Филиппович. Моя вина: я сглазил, хваля ваш благословенный город. Вот оно как вышло… Теперь я же должен закрыть этих нелюдей в клетку. Остаюсь, буду руководить дознанием. Завтра вы получите соответствующий приказ полицмейстера, а пока уж поверьте на слово, что он будет.
– Я и без приказа признаю ваше превосходство, – просто ответил губернский секретарь. – Что нам делать?
– Пошлите надзирателя в одну сторону, а городового в другую. Надо опросить людей вокруг. И не только ближних соседей, но и вообще всех, кто был в слободе вчера вечером и ночью. Может, они видели, как кто-то приходил или уходил. Или отъезжал – тогда в каком экипаже. Были ли крики, шум, разговоры, не назывались ли какие имена или клички.