– Не трогай! Это этюдник Вадима! Тот самый, с моим портретом! Незаконченным…
В воздухе снова запахло рыданиями.
– Все-все, я уже от него отошла, ничего не тронула! – поспешно уверила я Капу и осторожно обогнула злополучный ящик.
– Единственное, что у меня осталось… от него! – всхлипнула Капитолина. – Вадик принес это в первый же день нашего знакомства… Он писал мой портрет…
– Да-да, ты рассказывала.
– Боже мой, боже мой, все, что осталось мне от моего мальчика – какой-то ящик с красками, две палитры, кусок холста и незаконченный портрет! Мой портрет…
– А ты уже видела его? – участливо спросила тетя Мила.
– Нет. Он так и не разрешил мне взглянуть.
– Так давай посмотрим!
– Ох, нет!
– Не бойся, Капа, зачем же так трястись-то? Ну, портрет, пусть незаконченный, – надо же знать, как он видел тебя, тем более что ты сама говоришь, это единственная память о нем!
– Нет, нет… Я боюсь…
– Да чего же, дурочка?!.
С помощью тети Милы я взгромоздила ящик в центр Капиного стола и начала возиться с замками.
Нижний лоток этюдника действительно занимали баночки-тюбики с красками, палитры, наборы беличьих кистей, тряпка; в отдельном отсеке покоился свернутый в трубочку кусок чистого холста. А к внутренней стороне крышки художник прикрепил начатую картину.
– Занимательная какая перспектива, – призадумалась тетя Мила, не отводя глаз от незаконченного изображения.
Капитолина вплеснула птичьими ручками и сцепила пальчики у круглого подбородка:
– Боже мой, вы не понимаете! Мальчик искал новые формы…
– Да-да, безусловно. Ты только не волнуйся.