Это было нелегкой задачей: портрет утяжеляла не только громоздкая, никак не подходившая к этой картине рама, но и толстый слой стекла, защищавшего изображение от вредных внешних воздействий. Наконец совместными усилиями мы повергли портрет военного вместе с его лошадью наземь; я легко соскочила с дивана, отряхивая руки и имея весьма нетерпеливый вид.
– Повернем его! – приказала я.
Крякнув от натуги, я взгромоздила всадника с лошадью мордами вниз на широкий Капитолинин стол.
Потом я придирчиво осмотрела картину сзади и резким, но несильным хлопком выбила из рамы лист тонкой фанеры – он легко вынимался, и теперь гусара можно было извлечь из рамы, не разбив стекло.
– Что за черт, – озадаченно протянула я через минуту, – она же картонная!
Действительно, коварный гусар оказался намалеван крупными, небрежными мазками на листе толстого картона – достаточно было слегка поскрести ногтем по краю, чтобы сомнений в этом не осталось, – и тем самым буквально перечеркивал все мои расчеты.
Я ворочала портрет гусара и так, и эдак, вертела его по оси, ставила с ног на голову – до тех пор, пока у меня не зарябило в глазах – и ничего не могла понять.
– Особенно глупо было прикрывать эту мазню стеклом, – сказала в конце концов я, отступившись.
– Женечка, а что ты вообще делаешь? – Капа наконец впервые выказала к происходящему апатичный интерес, она даже попыталась присесть.
– Клад ищу!
Капа кивнула – это объяснение ее вполне удовлетворило. Она вновь повалилась на диван.
– Кстати, тетя Капа! – окончательно разочаровавшись в гусаре, я резко развернулась к старушке.
– У меня. – Капа испуганно приподнялась на подушке и посмотрела на зажатый в ее ладони бумажный комок.
– Господи, Капа! Ты же скоро его так совсем уничтожишь! Затрешь и измочалишь! Ну-ка отдай его мне, сейчас же, – встрепенулась тетя Мила.
– Нет. Ни за что! – Голос Капитолины предательски задребезжал.