Кроме того, встрою чип в машину, второй положу в сумку и буду отслеживать каждый твой шаг. А еще лучше — приставлю Зиновьева.
— И за что мне такое счастье? Гиперопека какая-то получается, — перехватила она его ладонь, коснулась губами пальцев и тихо добавила: — Ты сумасшедший, Ладышев. Я начинаю тебя бояться.
— Я сам начинаю себя бояться, — Вадим нагнул голову, потерся щекой о ее ладонь.
И вдруг он оказался у нее за спиной, обхватил обеими руками и крепко прижал к себе.
— Если это такое сумасшествие, то я готов жить с ним всю жизнь, — услышала она над ухом его жаркий шепот.
— Так ведь сказала уже, что никуда не собираюсь, — успела она ответить, и в ту же секунду горячее дыхание переместилось и переросло в бесконечно долгий страстный поцелуй.
— Я и не представляла, сколько от этого можно получать удовольствия, — прервалась на секунду Катя. — Это так затягивает… Это так… так вкусно, — не сразу подобрала она слово.
— А я не представлял, что могу быть таким ненасытным, — улыбнулся Вадим и, снова прильнув к ее губам, мягко увлек за собой в направлении спальни.
В этом замедленном сладострастном пути он не терял времени даром: джемпер, джинсы, как Катины, так и его, были сброшены где-то в гостиной, все остальное лихорадочно расстегивалось, снималось, стаскивалось совместными усилиями уже в спальне. Спустя пару минут с белоснежной кровати слетело покрывало и два тела слились в одно…
Две сигареты, медленно тлевшие в пепельнице, так и не дождались своих хозяев, упали на стеклянное дно и погасли…
3
После событий второго января и страстной ночи любви Катя и Вадим практически не расставались.
Иногда проводили время на диване перед телевизором. В обнимку. Порой так и засыпали, но ненадолго. Стоило переместиться на кровать, как сон, практически не сопротивляясь, уступал место любви — самому прекрасному действу на свете. Необыкновенно нежному, желанному, сладострастному…
Только сейчас, умудренная десятилетним опытом семейной жизни, Катя поняла смысл коробившей ее прежде фразы «заниматься любовью».