Виктор повернулся и обнаружил повариху, сидящей в шезлонге.
- Ты читаешь Шекспира? – удивление директора было неподдельным, и Ирина обиделась.
- В переводе Пастернака, - ответила девушка, вставая. – Хотя, могу и в подлиннике. Frailty, thy name is woman. Обедать будете?
Виктор два раза хлопнул ресницами и отвис.
- Да, пожалуйста. Очень проголодался.
- Все будет на столе через пять минут.
Девушка скрылась в доме, а мужчина еще некоторое время пытался осмыслить, это что только что было? Его повар не только знает, откуда фраза, но и цитирует Шекспира в подлиннике?
Да, уж! – Виктор покачал головой.
Предположить, что она знакома с «Гамлетом» было можно, все-таки, в СГУ учится, но, что знакома с ним в оригинале? Пожалуй, ему пора узнать о своем работнике побольше – где училась, кто родители.
Ароматы еды вышибли все лишние мысли.
- Боже, Ирина Александровна, что это так пахнет? Мне двойную порцию!
- Что вы хотите? Сегодня хорьятики, таджин с ягненком, фрикадельки из копченого лосося, на случай, если вы не захотите таджин и мексиканская похлебка.
Виктор шумно проглотил слюну.
- Всё!
Суп был в меру острый, сытный.
Мужчина с энтузиазмом хрустел чипсами и орудовал ложкой."
"Таджин ему подали в расписной керамической тарелке, содержимое которой было – пальчики оближешь!
Хорьятики – салат из помидоров, огурцов, болгарского перца, красного лука, оливок, феты и оливкового масла – не оторваться!
Нежные фрикадельки уже некуда было складывать, но, из чистого упрямства, он впихнул в себя пару штук, жалея, что уже так наелся.
На кекс посмотрел с тоской – глаза хотели, но организм был уже переполнен.
- Ирина, я десерт… потом…. Через пару часов, - отдуваясь, проговорил мужчина, стараясь незаметно расстегнуть пуговицу на брюках.
Надо было переодеться в домашние штаны! – пожалел он.
Повариха, на английском цитирующая на память «Гамлета», невозмутимо забрала блюдо и унесла его на кухню.
Виктор Алексеевич посмотрел на Аришу:
- Теперь, я понимаю, почему ты, обжора, променяла мою спальню на спальню Ирины. Поближе к кухне, да?
Собака сощурилась и завиляла кочерыжкой, оставленной ей от хвоста.
- Эх, ты, подхалимка!
Колебания остатка хвоста приобрели большую амплитуду, включив в процесс всю заднюю половину собачьего туловища. Глаза стали совсем китайскими, уши развесились в стороны, а губы оттянулись, изображая улыбку.