Я открыл ее, и вынул несколько листов, к каждому из которых оказалось прикреплено фото.
На бумагах, полученных от отца, была краткая биография по каждому монархисту. Год и место рождения, приводы в жандармерию, аресты, а также даты смерти. К моему удивлению, судимости были не у всех. Многих монархистов отпускали либо сразу после задержания, либо уже из острога. Отец был прав, черносотенцы активно сотрудничали с администрацией, и в благодарность за это их исключали из дела. Сидело по каторгам всего несколько человек.
Этих людей я вычеркнул из списка сразу. Потому что все идейные черносотенцы умерли на разных каторгах по всей необъятной Империи. Их тела, скорее всего, уже давно кремировал каторжный огневик. А кататься и искать призраков на территории от Петрограда до самой Сибири мне не хотелось. И после того, как я отложил снимки всех таких монархистов в отдельную стопку, у меня осталось восемь человек.
— Какие отвратительные… лица, — пробормотала Нечаева, рассматривая фото из стопки отложенных мною бумаг. — Павел Филиппович, а вы заметили, что все они в чем-то похожи друг на друга?
— Преступный мир меняет человека, — не отрываясь от чтения произнёс я. — Шрамы на лице, чаще всего от поножовщины, одинаковые прически… Тяжелый взгляд, кривая усмешка…
— Поножовщины? — непонимающе переспросила Нечаева.
— В острогах и на каторгах установлены блокираторы силы, — пояснил я.
— Жуткое место… — пробормотала девушка. — И как люди должны перевоспитаться в таких условиях?
— Основная задача заключения на каторге — временная изоляция опасного человека от общества. И с этим система вполне справляется.
— Но почему?
— Потому что общество не терпит каторжников, — спокойно ответил я.
— Это несправедливо! — нахмурилась девушка, уже иначе глядя на снимки.