Кричала, пока ее не дернула больно за волосы Пантелеевна, как делала это в детстве, прекращая истерику, а потом прижала ее к себе — смолкшую, перепуганную, дрожащую.
— Что, милочка моя? — гладила Анну по перепутанным за время сна волосам няня. — Сон, чай, дурной Дрема принесла?
— Дурной, няня, сон, недобрый совсем, — прошептала Анна, прижимаясь к ней всем телом, цепляясь за нее. — Убили его… отняли… у меня его отняли!
— Ох, душенька, нынче ж не пятый день седмицы, чтоб в вещий сон верить.
— Ты уверена в том, милая? — подняла на нянюшку залитое слезами лицо Анна. Та кивнула, вытирая мягкой ладонью эти слезы, а после целуя свою питомицу в лоб.
— Коли нет покоя после слов моих, то перед образами постой. Попроси защиты у Царицы Небесной. Та всех слышит, всем подмогает.
Анна послушалась няню — быстро облачилась в платье и умылась холодной водой, спустилась вниз в образную домашнюю, где в полумраке комнаты мягко горели лампады, освещая святые лики. Долго стояла на коленях перед родовой иконой Богоматери, по преданию хранившейся в семье Туманиных еще со времен царя Ивана IV. Умоляла, тихо роняя слезы, сберечь от смерти, сохранить для нее, вернуть в Милорадово Андрея живым. А потом вспомнила о Петре, который уезжал нынче после завтрака, несмотря на то, что нога еще болела.
Анна молилась до тех пор, пока на ее плечо не легла ладонь брата. Петр ласково сжал плечо сестры, а после опустился с трудом, чуть скривившись от боли на колени подле нее. Значит, завтрак окончен, поняла Анна, пришло время проводов, и все домашние пришли в образную, чтобы помолиться за уезжающего на войну молодого барина.
Так и есть. Опустился на колени по другую сторону от Анны отец, сурово поджимая губы, пряча от всех блестевшие тревогой глаза. Прошелестели за спиной подолы юбок и платьев, когда не только мадам и барышни присоединились к молитве Шепелевых, но и домашние слуги встали на колени, скромно заняв место в задних рядах. Кряхтя, встал на колени Иван Фомич, подле него тихо плакала Пантелеевна. Даже лакеи и домашние девушки хмурились, крестясь.