И Марья Афанасьевна откладывала разговор, понимая, что не сможет пока быть откровенной с Анной, не может открыть ей собственное прошлое, а значит, и душу. Злясь при том до безумия, когда видела снова и снова улана возле невесты ее племянника. И отчего Анна не прогонит того от себя? Effrontée! Étourdie…! [341]
А Анна совсем не замечала тревог Марьи Афанасьевны. Отплакав первые дни, когда рвалась от боли душа, а слезы не приносили ничего, кроме головной боли и першения в горле, Анна получила возможность погрузиться в свой придуманный мир, в котором не было душевной боли и тревог.
И Анна писала ему в ответ. На каждое полученное письмо. Писала, как тоскует, не имея возможности коснуться его, как прежде. Что каждую ночь и каждый Божий день думает о нем и о том будущем, что их ждет. Что, что бы ни случилось в их жизни в дальнейшем, она стремится только к нему, будет ждать его терпеливо, сколько потребуется — только бы он вернулся к ней, в ее объятия.
«… ныне я понимаю, что спала. Спала беспробудным сном, скучным сном. Но вот в моей жизни появились вы, и я проснулась.
С каждым новым письмом смелея в словах и выражениях, открыто говоря то, что так хотела бы сказать ему, глядя в глаза. Анна представляла, как он будет читать эти строки, и рука сама выводила то, что шептало сердце.
Но как обычно обман не может длиться долго, пусть даже он и создан своими руками.