— У него слабое сердце… опасна не рана, опасна эта слабость…
А потом отвел в сторону провожающую его до входных дверей в вестибюле Анну, растерянную, бледную от тревоги и страха за здоровье отца, прошептал ей тихо, оглядевшись по сторонам:
— Отчего вы спасли его, gnädiges Fräulein [367]? Ненадобно было оставлять тех, кто видел, кто может открыть правду французам. Те скоры на расправу, и коли не поверят, что отряд тот пропал по дороге к Милорадово… Да и слух уже, словно Fliege [368] … полетит по домам, не удержишь.
Но Анна только промолчала в ответ, и доктор, поцеловав ее холодную руку на прощание, уехал прочь, не остался на ночь в усадьбе, притихшей, словно в скорби по покойнику замершей. Анна же прошла к себе, переменила платье, в котором днем выехала из дома, приказала Глаше сжечь его, чтобы не видеть засохших пятен крови на подоле и корсаже. Словно память об этом дне уничтожить… стереть тот страх, что сидел в душе с той самой минуты, как увидела падающего наземь отца.
— Где ты? — прошептала Анна зеркалу, пытаясь разглядеть в тенях, наполнивших углы комнаты, широкоплечую фигуру, обтянутую светлым мундиром.
Долго плакала беззвучно, положив голову на сомкнутые ладони на столике, не обращая внимания на тихие шепотки в будуаре и стук в двери ее покоев. Она приказала горничной всех отправлять прочь, даже Полин, не желая никого видеть.
О Господи, как же Анне хотелось, чтобы время повернулось вспять! Вернуться снова в те дни, когда не было ни тревог, ни забот, ни страхов. Единственное беспокойство было по поводу выбора платья и аксессуаров на вечер и только.
Анна тихо шла по темным комнатам, обходя чернеющие силуэты мебели, не чувствуя холода, медленно пробирающегося через тонкую ткань и вызывающую легкий озноб в теле. Даже кашемировая шаль, наброшенная на плечи, не спасала от сквозняка и прохлады осенней ночи, наполнившей плохо отопленный дом.