— Я не желаю видеть вас! Jamais! Jamais de la vie! [431] Я! Я так решила и только!
Андрей скрылся за дверьми, плотно затворив створки, и она упала на пол, не в силах стоять более на ногах, уже не сдерживая плача, рыдая в голос. «Что вы можете принести ему ныне? — всплыл в голове голос из недавних дней. — В приданом вашем лишь позор и багаж толков и грязных сплетен. Какой мужчина будет рад тому? Подумайте сами! Пожалейте его будущее, его жизнь, его честь, наконец. Если вы любите его, то поймете меня… Любящий человек пойдет на любые жертвы ради счастья того, кому отдано сердце…».
Этот стон отдавался в самом сердце мужчины, стоявшего за плотно затворенными створками диванной, не в силах сделать еще несколько шагов прочь от них. Прислонился лбом к дереву, сжал руки в кулаки, борясь с желанием, толкнуть эти створки и шагнуть в диванную.
И что, спросил он сам себя. И что тогда? Трясти до тех пор, пока к ней не вернется благоразумие? Или до тех пор, пока не скажет, отчего отвергает его? Он до сих пор не понимал, было ли это вызвано чувством к тому темноволосому красавцу-улану, что был здесь постоем на время ранения, или чем-то другим.
«…Я никому не верю. Никому, кроме папеньки и Петра. Они никогда не причинят боли, не обманут, не предадут. А другие могут… могут! Потому и стараюсь ударить прежде, чем ударят меня…».
— Mon mauvais ange… [432]
— Que s'est-il passé? [433] — тронула вдруг плечо Андрея морщинистая рука тетушки. Он резко развернулся и увидел, что она стоит за его спиной, хмуря лоб под оборками чепцами. А потом обвел глазами стоявших позади графини Марию и Катиш, тут же отведших глаза от его взгляда, словно не желая встречать его в этот миг.
— Помилуйте, ma tantine! — возразил ей Андрей, отходя от двери, стараясь не слышать того плача, что доносился из-за нее. — Это я нынче получил, сам того не ожидая, adieu la valise [434]! Но будьте покойны — Анна Михайловна все еще моя нареченная, желает она того или нет.