Мой ангел злой, моя любовь…

— О, как она сочувствует вашей семье! — прошептал Анне чей-то женский голос, и она обернулась к говорившей, распознав в голосе той нотки яда, бросила на нее холодный презрительный взгляд, который заставил ту спрятаться среди остальных соседей. Но разве можно было закрыть чужие рты, прервать те толки, что непременно покатятся после из дома в дом, из имения в имение? «Чужой рот не мешок», говорила Пантелеевна порой, «разве ж зашьешь по воле своей?»

Анна смотрела на людей, сидящих за столом за поминальным обедом, и думала, что же они будут говорить после друг другу, возвращаясь попарно домой в санях или возках или встречаясь после при случае.

Как будут обсуждать горе, что постигло Шепелевых. И как будут долго обсуждать весть, что их состояние уже не то, что прежде, и более никогда не будет ни балов в этом доме, ни блестящих музыкальных вечеров или театральных представлений. Ведь несмотря на роскошь обеда, не скрыть от взгляда скудность обстановки в доме, малое число людей при комнатах."

"Кто-то тихонько засмеялся на другом конце стола, и Анна вздрогнула от этого смеха, затряслись руки.

Уж видимо, забыли они, по какой причине сидят за этим столом, для которого Татьяна старалась с самой ночи, столько перемен подготовила, как в былое время! Этот обед едва ли отличался бы от иных — те же довольные едой лица, те же неспешные беседы и даже тихий смех, если б не темных оттенков платья и чепцы дам и не траурные повязки на рукавах мужских сюртуков. И если бы Анна не понимала, отчего они все тут, за этим столом…

Ах, поскорей бы все они удалились! Поскорей бы окончить этот обед! Анна уже хотела подать знак Ивану Фомичу, чтобы подавали кисель с сытою [490], да только заметила, как он сам вдруг направился к ней, склонился и прошептал:

— Анна Михайловна, прибыла Вера Александровна, тетушка ваша.

В гостиной синей ждут-с. Прикажете проводить сюда или изволите встретить самолично?

— Сама выйду, — решила Анна, благодарная возможности выйти из столовой, от этих людей и лиц, что тут же и сделала, извинившись предварительно перед гостями.

Удивительно, но Вера Александровна действительно была в синей гостиной, грела изрядно закоченевшие за время путешествия ноги у печки, покрытой сине-белыми изразцами. Она поднялась с кресла, когда Анна вошла в комнату, распахнула ей объятия, в которые та тут же ступила, благодарная за этот жест.

— Quel malheur,ma chere, quel malheur! [491] — проговорила, погладив Анну по плечам и спине.