Один из лакеев, карауливших птичек, все же исхитрился поймать одну из них, прельстившись на награду, которую обещал барин.
— … не так сильно, mon petit ami [700], ты сломаешь ей крылышко, — донесся до женщин голос Андрея, который уговаривал мальчика аккуратнее трогать хваткими пальчиками перепуганную пичужку. — Помнишь, наш с тобой уговор, mon petit ami? Мы только гладим и выпускаем на волю. Я тебе после канарейку прикуплю. Будет петь тебе песенки зимой.
Анна рассмеялась, видя забавное выражение личика Сашеньки — такое сосредоточенное, но в то же время восторженное прикосновением к мягким перышкам птички, а после ее полету, когда лакей разжал ладони, выпуская ее на волю.
Ей никогда не хватит слов, чтобы высказать свою признательность за его отношение к маленькому Сашеньке. За его непритворное отношение к тому, кого иной бы запер во флигеле, делая вид, что на самом деле мальчик не родственник вовсе.
"Самое малое, что Анна могла сделать в ответ, это показать всем в округе то, что так тщательно скрывала по своей гордыне, позволяя трепать языками окружающим. Открыть то, что без лишних слов говорило о происхождении мальчика. Чтобы не говорили за спиной Андрея о том, что воспитывает нагулянное дитя.
Во время службы, когда прихожане принимали причастие, Анна, забравшая Сашеньку на руки и не отдавшая, несмотря на усталость, его ни Андрею, ни мадам Элизе, ни молодой няньке, сдернула с мальчика чепец, когда тот потянулся к ложечке, протянутой отцом Иоанном. Будто невзначай, показала соседям, собравшимся в церкви, огненно-рыжие кудряшки Сашеньки, доставшиеся ему от матери.
— Ты могла застудить Сашу, ma chere Anni, — мягко укорит Анну после муж, когда будут возвращаться из церкви. Она видела по его глазам, что Андрей прекрасно понимает, отчего она поступила так. И улыбнулась, прочитав в их глубине, что ему приятно до глубины души та порывистость, с которой Анна бросилась на защиту его имени от сплетен иных. Собственного имени.