Мороз проходится по коже. Я не знаю, чего от него ожидать.
– Ты дрожишь вся, словно и не был я твоим мужем никогда. Господи Даша, что же я сделал с тобой? Как посмел так искалечить тебя…
Сжимаюсь вся в тугой комок нервов, когда Марат меня к себе привлекает, а я отчаянно впиваюсь руками в его рубашку, отталкивая. Он не дает уйти, по голове меня гладит, к себе лишь больше прижимая.
– Хватит, пусти, пусти!
– Шш…Не бойся меня. Не трону. Пожалуйста, просто дай обнять тебя. Я скучал по тебе, как ненормальный.
Мне кажется, что мое сердце сейчас лопнет от боли, разорвется просто. Как же я хотела услышать эти слова, мечтала об этом. Когда в подушку от тоски рыдала по ночам, когда молилась лишь о том, чтобы выкинуть его из своего сердца, а он и дальше там жил, ножами разрезая его на мелкие кусочки. А теперь слишком поздно, невыносимо.
Из последних сил отталкиваю Марата.
– Мне не нужно твое прощение! Шлюхе и ее нагулянному отпрыску оно незачем.
Слышу лишь его дыхание. Тяжелое и хриплое. Кожей чувствую его напряжение. Но мне все равно уже.
– Молчи! Не смей так говорить…Не смей.
– А как, Марат?! Как мне еще говорить? Кто мы для тебя? Кто я для тебя, игрушка, шлюха на ночь, кто?!
Вскрикиваю, когда мужчина хватает меня за голову и к себе прижимает. Острым, горячим поцелуем прямо в губы впивается. Без разрешения, словно зверь дикий и необузданный. Я колочу его по плечам мощным, одновременно чувствуя жар его тела и свои соленые слезы на губах.
Как только Марат отстраняется от меня, взглядом этим своим тяжелым испепеляя, влепляю ему пощечину. С размаху, до боли и жжения в руке, но кажется, ему это не больнее, чем комариный укус. Замахиваюсь снова, но мужчина быстро перехватывает мою руку на лету, сжимая ее до боли.
– Хватит! Ты жена моя. Я муж тебе. Полина наша дочь. Можешь хоть сто пощечин мне влепить, это ничего не изменит, Дарина.
– Сволочь, ненавижу тебя! Не прощу никогда, никогда, слышишь!
Колочу его руками по груди, умирая от истерики.
– Тише, Даша, я умоляю тебя, успокойся.
Мужчина гладит меня по голове, а я просто не могу успокоится, даже если сама хочу этого. Истерика накрыла меня, и вся боль, которая жила во мне годами, словно наружу вскрылась. Я плакала, впервые позволяя жалеть себя. По любви своей рыдала, которую мы дотла сожгли.