Владимир уже слишком давно отвечал за все сразу и с момента исчезновения Ольги жил в состоянии крайнего, граничного напряжения всех сил. Пожилой психиатр, который наблюдал Владимира с момента его поступления в интернат, ничего не объяснял, ссылаясь на врачебную тайну, но категорически настаивал на госпитализации и мощном фармакологическом лечении. Причем называл в присутствии Анжелики препараты, обладающие сильно выраженным седативным действием, то есть тормозящие все психические процессы без исключения. Складывалось такое впечатление, что медик предлагал просто «выключить» Владимира из реальности на какое-то время.
Анжелика считала такой радикальный путь не слишком приемлемым и даже не слишком эффективным (нельзя же держать его на седативных препаратах до конца жизни!) и для относительной стабилизации Владимира без зазрения совести воспользовалась единственной зацепкой, которую сумела придумать.
Анжелика явилась перед невменяемо мечущимся Владимиром в виде символического ангела с пылающим мечом и грозно произнесла четыре ключевых словосочетания: «Мать Клавдии Петровны, брошенная, никому не нужная, интернат!»
Владимир, как и предполагала Анжелика, среагировал моментально и сравнительно адекватно. В настоящее время уход за капризной, невыносимой для посторонних старухой, находящейся после смерти дочери в состоянии непрерывной истерики, и выразительное чтение ей книг составляли практически основное занятие художественного руководителя ансамбля «Детдом».
– Он хочет кому-нибудь отомстить, – сказал Дмитрий. – Говорит, что только тогда успокоится.
– Кому это? – удивился Егор. – Если милиционеры кого-нибудь найдут, посадят в тюрьму. А если не найдут, тогда – кому же мстить?
– Ты думаешь, ее случайно убили? – спросил Дмитрий.
Егор промолчал. Он не мог думать на такие темы, это для него было слишком тяжело.