— Хорошо. Значит, я буду вынуждена поставить вопрос о вашем исключении из гимназии. Мы предупреждали и вас, и ваших родителей…
— Маму… — пискнула девочка.
— И вашу маму, — согласилась директриса, сводя красивые брови на переносице, — что если ситуация с вашим поведением не изменится в лучшую сторону, нам ничего не останется, кроме как пойти на самые крайние меры.
— Исключение… — вздохнула Лилечка, закусывая театрально подрагивающие губы.
Оксана прикусила щеку изнутри.
— Вот именно. Исключение. Сейчас мы пытаемся связаться с вашей матерью, но пока безуспешно…
Белокурый антихрист вздохнул еще тяжелей. Дернул за оторвавшуюся манжету. Оксане было страшно представить, в какую сумму влетал родителям первоклашки ее гардероб — у той бесконечно что-то рвалось, пачкалось и терялось.
— Вы не сможете с ней связаться, — печально развела ладонями девочками, — она в Милане.
Глаза Оксаны расширились. Она взялась за трубку телефона, чтобы связаться с секретарем, но у Лилечки заурчал животик. Женщина сверилась с часами на запястье. Ну, конечно. Уже обед! А ведь из-за сорванных уроков дети сегодня даже не завтракали.
Оксана встала из-за стола, прошла через кабинет и склонилась над небольшим холодильником, скрытым за панелью добротной деревянной мебели. С собой у нее был один только творог. А где-то еще хранились печеньки.
— Ешь! — сказала она, ставя перед девочкой баночку и пододвигая коробку Бельвиты.
Лилечка еще раз театрально вздохнула. Огромная хрустальная капля сорвалась с ресниц и упала на фарфоровую нежную щечку. Сердце Оксаны сжалось, несмотря на то, что она прекрасно знала — это игра.
Дверь кабинета открылась. Внутрь смерчем ворвалась Паулина Сергеевна. Её лучшая учительница младших классов. Высокая тощая, как палка, старая дева неопределенного возраста.