И от этой дрожи болит не только кожа, но и мышцы. Будто в плоть вкалывают острые иглы. Вдруг Царёв делает два шага вперёд, хватает меня за шиворот, вздергивает на ноги. Наши лица находятся на одном уровне. И уже я распахиваю глаза. Таращусь на мужчину с таким страхом, словно вижу перед собой саму смерть в человеческом облике.
– Ни за что тебя не отпущу, – хрипит двуличный ублюдок, сильней сжимая ткань халата, так сильно, что тот трещит по швам. – Я всё ещё тебя хочу. Я хочу тебя иметь. Всю. Полностью. Трахать тогда, когда мне вздумается.
Рывок. Ткань впивается в горло. Он рычит мне в лицо и скалится, как бешеный волк. А я трясусь. Моё сердце судорожно дергается в груди на последнем ударе.
– Прошу, не делай мне больно. Я согласна. Я согласна быть твоей вещью. Только прошу, Рома, отпусти. Мне страшно.
Да, я соглашаюсь с каждым его словом, потому что понимаю, что Роман сошёл с ума. Он ненормальный. Он превратился в психопата. С больными людьми следует вести себя очень осторожно, делать так, как те велят, чтобы не гневать.
Царёв меня опускает. Убирает руки с моей шеи, позволяя сделать полноценный вдох, лишь для того, чтобы рвануть вниз молнию на брюках. В висках стучит. Голову закручивает паническим вихрем. Я едва не падаю на пол, но сукин сын подхватывает меня на лету за волосы, ставит на колени, рывком спускает до колен штаны с трусами.
Мои глаза едва не вылетают из орбит. Из груди вырываются частые, хриплые рыки, когда я, захлёбываясь паникой, начинаю хватать губами потяжелевший воздух в пространстве и бормотать между выдохами:
– Нет! Не надо! Не надо, Рома!
Только не это.
– Ты стала такой истеричной и строптивой, Конфетка, – зловещим голосом прожевал моё прозвище, – мне это не нравится. Я люблю покорных шлюх. Это из-за недотраха? Потерпи немного, скоро я выбью из твоей щёлки всю дурь. Ты станешь такой же пушистой и покладистой, как и другие мои содержанки.