– Ох, черт! – выдохнула Леся, когда я позволил ей разорвать наш поцелуй.
Но мне было мало. Мой жадный рот сместился на ее шею. Руки лихорадочно блуждали по хрупкой талии, бедрам, спине.
Безумие – чистое и искрящееся. Я тонул в нем. И не мог сдержаться.
– Черт, Гром! Что ты творишь?! – всхлипнула Леся, но лишь крепче стиснула пальцы на моем затылке.
У нее не было шанса отстраниться. Я не позволил бы. Она сама только что потянулась ко мне. А значит, зажгла «зеленый» сигнал на все, на любое мое действие.
Эта девушка будет моей, будет принадлежать мне, всегда, вечность, и еще столько же.
Мои пальцы заскользили по вырезу куртки, коснулись легкой ткани футболки.
Бедра дернулись навстречу хрупкому телу, когда я понял, что под одеждой в пальцы упирается острый сосок.
– Лесенька… – прохрипел я, подхватил ее, легкую, точно пушинку, и вклинился меж ее разведенных ног. – Всю жизнь ждал этого, Лесь! Только не бойся меня, ладно?
Девчонка судорожно всхлипнула.
Она молчала. Но я слышал, как колотится ее сердце, а с губ срываются соблазнительные стоны.
Ночь укрывала нас от всего мира. И я понял, что назад дороги нет. Не смогу я притормозить. Не хватит сил, опыта, да и желания нет.
Ее ладони заскользили по моей коже, обжигая, оставляя ожоги и вместе с тем замораживая до звона в каждой мышце.
Отстранился немного, сбросил куртку, а следом и сдернул футболку через голову.
– Безумие, – прошептала Леся, но тут же прижалась приоткрытым ртом к моему плечу.
Я не смог удержать протяжного стона. Длинные пальчики легко царапали кожу на моей спине, а я понимал, что нужно постараться быть мягче.
Я точно знал, что до своих полных восемнадцати лет Леська была девственницей. Я сбивал кулаки в кровь о морды всех желающих подкатить к дочке дяди Леши. И плевать, если желающие были старше и крупнее. Спасибо бате и самому Зверю, научили, как бить.
Но вот уже два года Леся живет в городе. И каждую ночь мне снились кошмары, что она встретила кого-то, целовалась с ним, занималась любовью.
Это был ад. Мой персональный ад, в котором я больше не хотел жить.
Я честно дал ей два года. Два долгих, невероятно мучительных для меня года. А с этой ночи все изменится.