- А що ж я бачу, тетка Марфа, як воны вас ни обдирают, а у вас ще е трошки, - подмигнув Нарежному, сказал Иван Федорович, указав кивком головы на стол, на который Марфа «от щирого сердца» выставила и творог, и сметану, и масло, и яичницу на сале.
- Хиба ж вы не знаете, що у доброй украинской хати, як бы ни шуровав, всего ни съисты, ни скрасты, пока жину не убьешь! - отшутилась Марфа с таким девическим смущением, до краски в лице, и с такой грубоватой откровенностью, что и Иван Федорович и Нарежный прыснули в ладони, а Катя улыбнулась.
- Ах, ты ж умнесенька жинка! - сказал Проценко и покрутил головой. - Кто ж ты теперь - колхозница, чи единоличница?
- Колгоспница, вроде як в отпуску, пока немцы не уйдуть, - сказала Марфа. - А немцы считають нас ни за кого. Всю пашу колгоспну землю воны считають за германьским… як воно там - райхом? Чи як воно там, Корний Тихонович?
- Та райхом, нехай ему! - с усмешкой сказал старик.
- На сходи зачитывали якуюсь-то там бумагу, - як его там, Розенберга, чи як его там, злодия, Корний Тихонович?
- Та Розенберга ж, хай ему! - отвечал Нарежный."
"- Ций Розенберг каже, що колысь получим землю у единоличие пользование, та не уси, а хто буде добро робити для германьского райха и хто буде маты свою худобу, та свий инвентарь. А який же там, бачите, инвентарь, коли воны гонють нас колгоспну пшеницу жаты серпами, а хлиб забирають для своего райха.
- А староста? - спросил Иван Фелорович.
- А староста у нас свий, - отвечала Марфа.
- Ах ты, умнесенька жинка! - снова сказал Проценко и снова покрутил головой - А де ж чоловик твий?
- Де ж вин? На фронти. Мий Гордий Корниенко на фронти, - серьезно сказала она.
- А скажи прямо: вон у тебя сколько детей, а ты нас прячешь, - неужто не боишься за себя и за них? - вдруг по-русски спросил Иван Федорович.
- Не боюсь!-также по-русски отвечала она, прямо взглянув на него своими черными молодыми глазами. - Пусть рублять голову. Не боюсь. Знать буду, за що пойду на смерть, А вы мне тоже скажите: вы с нашими, с теми, що на фронте, связь отселя имеете?
- Имеем, - отвечал Иван Федорович.
- Так скажите ж нашим, пусть воны бьются до конца. Пусть наши мужья себя не жалиють, - говорила она с убежденностью простой, честной женщины.