Чем больше за этим наблюдаю, тем больше кажется, что от отца он перенял не только внешность, но и повадки: уже сейчас вовсю улыбается и строит глазки в ответ на женское внимание.
Мне немного страшно. Матерью-одиночкой хорошо быть в романах и сериалах о сильных женщинах, а на самом деле я почти все время живу с ощущением висящего над головой Дамоклова меча: что я дам своему сыну? Смогу ли заменить ему отца? Конечно, нет. И даже Тася, с ее очень неженским взглядом на мир, не сможет привить племяннику мужские истины.
— Все, можно смотреть, — торжественно говорит моя мастер, которая колдовала над моими волосами несколько часов: красила, освежала какими-то бальзамами, стригла, укладывала.
Впервые в жизни я торчу в салоне так долго, и мне приятно это ощущение обновления.
Но женщина, которая смотрит на меня из зеркала… Это я?
Провожу рукой над волосами, задеваю острые кончики выбеленных до платины прядей, которые режут скулы, делая мое лицо странно-скульптурным.
— Не нравится? — с беспокойством во взгляде спрашивает мастер, и я отрицательно качаю головой.
— Все хорошо. Просто мне нужно привыкнуть к этому отражению.
— Вам очень идет, — улыбается девушка и с благодарностью принимает чаевые за работу.
Пока жду такси, успеваю одеть Хельга и выхожу на улицу, где как раз перестал валить снег — и из-за туч в кои-то веки выглянуло солнце.
— Ты уже уходишь или только пришла? — слышу в спину женский голос, оборачиваюсь — и натыкаюсь на Юлю. Она сперва удивленно вскидывает брови, потом несколько секунд мешкает, пытаясь справиться с чувствами, но все равно не до конца избавляется от удивления во все лицо.
Она пытается вот так сходу меня ужалить, но мне совершенно все равно. Хельг всегда одет так, как нужно: не закутан в сто одежек, как бабушкина капуста, но тепло и по погоде, и может свободно двигаться, если ему захочется потопать своими ножками. Поэтому Юлин сарказм проходит сквозь меня, не задев ни одной эмоции.