Видит бог, ещё до приезда гостей он пообещал себе не давить на Женю, несмотря на нечеловеческое, сносящее крышу и здравый смысл вожделение, стоило вспомнить произошедшее в апреле. Повторил себе раз семьсот, что лишь идиот начнёт лезть в женщине, которую фактически послал после умопомрачительного минета. Только последний мудак воспользуется ситуацией Крош, растерянностью, усталостью, уязвимым положением, завалит на спину, раздвинув ноги. И ещё миллион раз за прошедшие дни после приезда. И всё, чего добился – вызывающий изжогу вывод: никакого секса.
В девственники Богдан не подался, обета целомудрия не давал, в целибат, как институт, не верил. Но, грёбаный ад! В первые дни набрасываться на Женьку он не мог, а на ласковую, нежную прелюдию выдержки попросту не хватит. И круглосуточное присутствие младенца не добавляло возможностей."
"Как издевательство вселенной выглядело первое совместное утро, воспоминания о котором не давали покоя, вызывая стояк, будто он сопливый школяр, впервые увидевший откровенное порно.
Накануне Богдана сильно задержали на конезаводе, он бесился, срывался на рабочих, извёл подчинённых требованиями и всё равно вернулся домой лишь в половине девятого. Брата ожидаемо не было – проявил тактичность, уехал в Абакан. Женя крепко спала, обняв подушку. Рыжие волосы разметались по постельному белью, сорочка задралась, показывая край трусов-шортиков.
Богдан тихо разобрал диван в той же комнате, решив, что вторгаться в комнату брата не стоит, а с Женькой заранее договорились, пока попробуют ночевать вместе.
Проснулся с первыми лучами, встал по надобности.
Твою мать! Твою ты богу в душу мать!
Кровать Жени стояла вдоль стены, головой к окну, ногами ко входу. Женя лежала на животе, щекой уткнувшись в подушку, крепко зажмурив глаза. Сорочка закинута выше поясницы, трусы отброшены в сторону. Ноги подогнула под себя, максимально, насколько позволяет почти коленно-локтевая позиция, раздвинула.