Если уж тебе для вдохновения требуется влезать по уши в истории… ты ведь не можешь бросить писать?
– Никогда!!!
– …то уж лучше пусть все будет под моим контролем, – сказал Олег, – извини, Вилка, я должен признать: ты раскопала кучу преинтереснейшей информации, нарыла невероятные факты, но… сделала неправильные выводы. Линда никого не убивала.
– С ума сойти, – заорала я, – она дочь Ирины Маловой!..
– Нет.
– Верлинда…
– Нет.
– Не может быть!
Куприн обнял меня за плечи:
– Милая, нельзя подгонять факты под свою версию.
– Во-первых, возраст сходится.
– Ладно, принимаю.
– Обе не москвички.
– И это верно.
– Редкое имя Верлинда! «Вер» она отбросила, и потом, слова «пройда анафемская»!
– Насчет второго заявления ничего сказать не могу, – сказал Олег, – мне тоже не встречались люди, говорящие «пройда анафемская», а вот о первом, о редком имени! У Линды-то оно самое простое!
– Офигеть! Линда! В нашем городе каждая вторая такое носит, да? – обозлилась я.
– Ее зовут Таня, – вдруг сказал Куприн.
– Кого? – разинула я рот.
– Линду.
– Ты о чем?
– Линда – это фамилия, – заявил Олег, – я проверил, она Татьяна Линда, жительница местечка Птицыно, приехала в столицу на заработки, дальнейшее известно. Таню со школы Линдой звали, у нее фамилия в имя превратилась. Ты ведь в паспорт к ней не заглядывала?
– Нет, – чуть не зарыдала я. – Но кто же тогда убийца! Я не сумею написать книгу! Ужасно!
– Успокойся, – велел Олег, – у меня есть кое-какие соображения, сказал же, теперь мы будем работать в тандеме, я тебе раньше не помогал и был не прав.
– Но я не знаю, кто виноват!
– И хорошо, просто описывай свои поиски, в эпилоге тайну откроешь!
– Ты самый лучший муж на свете! – закричала я. – Ни у кого такого нет!
Олег усмехнулся:
– Могу вернуть комплимент: такой жены, как ты, точно ни у кого нет! Мне достался эксклюзивный вариант, а с раритетом обычно хватает забот!
Решив не перечить мужу, я поехала к Линде.
Дверь открыл Ролик.
– Доброе утро, – вежливо кивнул он, – чуть свет, а вы уж на ногах! Не помешаю? У вас в квартире никого, вот я и пришел со скрипкой, дома мать головной болью мается, шуметь нельзя.
– Разве музыка шум? – удивилась я, стаскивая сапоги.