— Я давно не люблю его, Игорь, — быстро шепчу, как типичная трусливая дрянь, которой не хватает силенок признаться в правде.
— Я не хочу, чтобы ты с ним общалась.
— Я не буду.
— Я не хочу твоего общения с ним вообще ни в какой форме: ни переписок, ни телефонных разговоров, ни тем более встреч.
— Да, конечно, я не собираюсь с ним общаться.
Игорь не выпускает меня из рук, продолжает вглядываться в мое лицо. Сомневается в моих словах? Не верит? Думает, лгу?
Я выдерживаю его взгляд, не опускаю глаз. Но внутри у меня все разлетелось вдребезги.
А самое главное: на расстоянии вытянутой руки я вижу конец своей семьи.
Глава 38.
С того разговора с Игорем все идет наперекосяк. Внешне в нашей семье все по-прежнему, но интуитивно я чувствую, что все не так. Игорь стал задерживаться на работе, а по возвращении домой общается только с Владиком. Играет с ним, рисует, делает математику и пишет в прописях, а потом укладывает ребенка спать.
Со мной муж разговаривает и вроде бы даже так же, как раньше, но я же понимаю, что все изменилось.
Отчасти я рада этому. Мне до сих пор кажется, что я насквозь пахну Соболевым. К тому же боюсь, что во время секса с Игорем буду представлять Диму. Такое уже было в первые пару лет брака, пока я не свыклась со “смертью” Димы. Я не хочу снова возвращаться в те дни, когда закрывала глаза и представляла, что меня раздевает и целует Дима, а не Игорь.
Но в то же время чувство вины грызёт и точит меня. Очевидно, Игорь зол и обижен за то, что умолчала про Диму, за то, что встречалась с Соболевым за его спиной. Отдельной бетонной плитой на мне лежит груз за измену. Самую настоящую измену мужу в его же квартире.
Я предала Игоря, я предала нашу семью. Я трусливая лживая дрянь, которая даже неспособна признаться мужу в правде. Я не заслуживаю Игоря, я не заслуживаю той семьи, которую он мне дал.
Параллельно с этими размышлениями меня каждый день терзает Соболев. То пишет, то звонит. На сообщения я не отвечаю, на звонки не поднимаю трубку. Дима хочет еще раз встретиться и поговорить о ребёнке. Я уже близка к тому, чтобы заблокировать к чертям его номер, но все-таки что-то меня сдерживает от такого шага.
Да не что-то, а вполне конкретное чувство вины перед Димой тоже. На меня бетонной плитой давят мои же слова: «Лучше бы ты действительно умер».