Капитан поднес пузырек к тлеющим углям – ему позарез надо было дописать рапорт герцогу Камберлендскому. Если шпионы не врут, то армия Карла Стюарта рассеяна по высокогорьям Шотландии, и ходили слухи, что у повстанцев нет уже ни денег, ни оружия, так что они уже не в силах продолжать борьбу, дабы свергнуть Георга II с престолов Англии и Шотландии. Среди горных кланов произошел раскол: часть приняла сторону короля Англии, а часть осталась верна принцу, защищавшему интересы своего отца Джеймса, которого якобинцы прозвали Королем в изгнании.
Уставившись невидящими глазами на кончик гусиного пера, Натаниэль обдумывал следующую фразу.
Снаружи вдруг послышался шум борьбы – за пологом явно происходила потасовка, причем нешуточная. Натаниэль встал, отдернул полог – и увидел, что его часовые скрутили руки за спиной какому-то шотландцу, по виду горцу, и поставили его на колени."
"– Он, совершенно не таясь, явился в лагерь, вооруженный до зубов, и потребовал встречи с вами, капитан! Однако клянется, что он не шпион, – доложил сержант, угрожающе приставив штык к самому горлу горца.
Пленный попытался встать с колен, не отрывая взгляда от Натаниэля. Во взгляде его явственно сквозили злоба и непокорство. Однако сержант вновь толкнул пленника, и тот остался понуро стоять на коленях в грязи.
– Я не шпион! И мне нет никакого дела до Карла Стюарта! Я пришел, чтобы отыскать младшего брата моей жены!
Невзирая на акцент, он великолепно владел английским. Одежду его украшала драгоценная пряжка, что, несомненно, свидетельствовало о достатке.
– Для человека, который просто разыскивает родственника, ты чересчур хорошо вооружен, – заметил Натаниэль.
– Я никого не убил, – спокойно ответил шотландец.
На лице его явственно читалось: «Если бы у меня было такое намерение, я бы легко это сделал». Глядя на широченные плечи горца, Натаниэль в это верил.
– Кто ты такой?
– Я Макинтош из Глен Дориан, – отвечал пленный с таким видом, будто Натаниэлю это имя должно было быть прекрасно известно. – А ищу я брата супруги, Руарида Макинтоша, которому всего тринадцать лет. Если он совершил нечто неподобающее, то честью клянусь, впредь он подобного не повторит.