Они берут неочищенную карболовую кислоту, что применяется в тюрьмах для дезинфекции отхожих мест, и выжигают ею очаги на груди, на плечах. Получаются темно-бурые пятна, издали похожие на те, что бывают при так называемой пятнистой проказе. Но язвы гладкие, без струпьев — опытный лекарь легко отличит. А вот неопытный… Или же подкупленный… И новых больных двое — именно столько, сколько мы ищем.
Таут сразу поверил сыщику. Он схватил со стены портупею и велел подавать сани."
"Своих помощников Алексей Николаевич решил не беспокоить — те валились с ног от усталости, пусть немного отдохнут.
Лепрозорий находился на отшибе, за бойней. Полицейские подъехали, стараясь не шуметь. Все были при оружии и в случае необходимости без раздумий пустили бы его в ход.
Лыков, как всегда, ворвался в палату первым. Его встретил высоченный мужик с грубым суровым лицом. Он стоял посреди комнаты, сжимая в руках хирургический ланцет:
— Не подходи!
— Ты бы еще кружку Эсмарха[82] взял, бабуин, — хохотнул статский советник, подходя к бандиту пружинистой походкой пластуна. — Разомнемся, что ли? Давно я вшей не давил!
Погибельцев глянул на сыщика и бросил ланцет:
— Сдаюсь без сопротивления!
Так и не позволил он Лыкову проверить силу… Алексей Николаевич вздохнул с сожалением и скомандовал:
— Сразу в кандалы, ручные и ножные.
Но Большой Пантелей действительно не сопротивлялся. Из него словно выпустили весь воздух. За убийства солдат полагался военный суд, и фартовый это знал.
Когда арестованного доставили в управление, статский советник спросил его:
— Где Чума?
— Вчера еще сдернул. Говорил: чувствую, нас здесь найдут, надо драпать…
— Куда сдернул? Признавайся, чего уж теперь.
— Так точно, к своим подался.
— А ты чего с ним не ушел?
Маз вытянул перед собой огромные кулаки, звякнул кандалами:
— Устал бегать… Везде вы нас настигали, ваше высокородие. Слыхал я об вас в тюрьмах, не раз и не два. Как узнал, что сам Лыков приехал по наши души, понял: каюк. Скорей бы решилось, сил боле нету петли ждать…
— Где Почтарев намерен прятаться?
— Не спрашивайте.