Еще немного, и маму будет не найти, и тогда Карине придется одной вечно носиться по коридорам и звать, звать, зная, что все бесполезно и мамы больше нет…
Еще один поворот коридора, и неожиданно она оказалась в просторной комнате с огромными окнами. Пейзаж за ними расплывался, но сквозь стекла струилось неяркое сияние. Мама стояла между окнами и, улыбаясь, протягивала Карине руки. Едва смея поверить глазам, девочка бросилась к маме, обняла ее…
Вместо мамы она обняла манекен. Точную, но неживую копию.
И манекен начал разрушаться в ее руках.
Не может быть…
– Это не мама! – закричала Карина. Ей хотелось броситься на пол и колотить по нему руками и ногами, требуя, чтобы невидимый шутник прекратил свои кошмарные розыгрыши. – Это не она!
Но на полу рассыпались в пыль обломки того, что когда-то было ее мамой, а в голове нарывом лопнул ответ: «Это она».
Карина слетела с кровати с беззвучным воплем. За окном едва теплился рассвет, на будильнике горело: 06.37. Еще двадцать с лишним минут до звонка. Она потрогала руками свое лицо, потянула за нос… Все настоящее. Ткнула пальцем в штукатурку на стене… осыпается, но не больше, чем обычно. Только потом решилась оглядеть комнату. Три стены в побелке, одна с обоями – они с Лариком клеили, не имея ни малейшего представления, как это делается.
Внизу уже кто-то ходил, скрипели половицы. Была мамина очередь готовить завтрак.
Карина бегом метнулась вниз, отгоняя дурной сон. Утренний холод ударил по ногам. На кухне горел свет. Ее строгая, неласковая, но такая родная и единственная мама присела на подоконник, поднося к губам первую утреннюю чашку кофе.
– Ма-а-ам!
Мама обернулась, кривовато улыбнулась, отсалютовала дочери чашечкой кофе – синей с золотой каемочкой.
– Мне такое приснилось, жуть!
– Какое, – спросила мама, – такое?
И разлетелась на полсотни осколков пересохшего папье-маше – картон и засохший клей, белая пыль.
Жалобно звякнув, раскололась об пол синяя чашечка…
Она, конечно же, снова проснулась, уже по-настоящему.