Я заставил его улыбнуться еще шире, сказав громко:
— Заплачу за нее два хики.
Спорщики перекинулись еще тройкой ругательств, пока до них дошел смысл сказанного мной. Оба посмотрел на меня, как на недоразумение. Такой подляны от какого-то намбандзина они не ожидали. Среди зевак кто-то захихикал подленько.
— Ты продашь ее этому вот?! — возмущенно обратился один из спорщиков к продавцу.
— Любому, кто заплатит больше, — щеря уцелевшие, не больше половины, кривоватые зубы, ответил тот.
Я взял из кожаной сумки, которую нес слуга, две связки по десять бронзовых монет с квадратными дырками, протянул продавцу.
— Она твоя, — забрав деньги, торжественно произнес продавец.
— Иди за мной, — сказал я девушке, после чего отправился в ту часть рынка, где продавали одежду и ткани.
С края продавали дешевую одежду с лотков и даже с циновок, расстеленных на земле. Дальше шли отсеки из густого бамбукового частокола, крытого тростником.
Я выбрал пару дзюбанов (нижний халат) и кимоно из хлопка, еще одно кимоно из сиреневого шелка, два красных оби (широкий пояс, который женщины завязывают на спине бантом), стеганную хлопковую хаори (куртка) и три пары таби (носки с отдельным большим пальцем), заплатив за все две серебряные моммэ. По пути к выходу приобрел за два мона пару лакированных деревянных гэта (туфли-табуретки) и пару соломенных дзори (тапки типа пляжных шлепанцев).
Путь наш пролегал мимо облюбованного мной пожарища. Там опять остановились, и я сходил за кучу недогоревших бревен, принеся с собой под сутаной глиняную бомбу диаметром сантиметров двадцать. Она была набита до отказа зерненным порохом, к которому через узкий носик был подведен длинный фитиль из пропитанной селитрой, конопляной пряди.