Причём для этого есть все основания.
— Ну хорошо, без вопросов, — кивнул я. — Давай мы с тобой договоримся. Мы можем даже обменяться кровными клятвами. Я тебе помогаю вытащить сестру, если у тебя самого не получится или у вас с матерью, а ты мне со своей стороны помогаешь со свидетельскими показаниями против Чернышевых.
— У меня, в общем, только один вопрос, — проговорил Николай.
И вот сейчас я уже явно видел, что он повзрослел. Повзрослел только за время нашего разговора. Сейчас передо мной стоял вполне себе зрелый человек, который решился на что-то невероятное, что изменит его жизнь.
— Я слушаю, — сказал я.
— Это будет официальный суд или как? — спросил он.
— Я не знаю, — покачал головой я. — Весь вопрос в том, как мы дойдём до этого обвинения. То есть, как мы их прижмём к ногтю.
— А что? — криво усмехнулся Голицын. — У тебя есть выходы на кого-то из высочайших особо напрямую?
— Есть, — едва заметно кивнул я, но глазами показал, что да, действительно. — У нас есть выходы и на заместителя начальника столичного управления тайного сыска.
— Ну, Салтыков вряд ли осилит, — ответил на это Николай. — А вот Светозаров, если до него дойдёт и если он захочет этим заниматься, то вполне.
— Ну что же, тогда по рукам? — спросил я.
— Тогда по рукам.
Но прежде чем разжать мою ладонь, он сказал:"
"— Сам понимаешь, мне нужны будут гарантии безопасности. Для меня, для моей сестры, для матери. Как ты понимаешь, раньше нас по всем вопросам защищал дядя. Но он больше не в состоянии этого делать.
— Без проблем, — ответил я. — Мы вас спрячем так, что вас никто не достанет до той поры, пока всё уляжется. В наших землях много места. Но, конечно же, на какое-то время придётся покинуть столицу и не отсвечивать.
— Хорошо, — кивнул Голицын. — Мне даже полегчало.
— Не переживай, — сказал я напоследок. — Как бы там ни было, безопасность твоим мы обеспечим.
* * *После разговора с Виктором фон Аденом и чаем с его семьёй, включая Аду фон Аден, Николай Голицын решил убедиться в словах сокурсника.
В это время года уже рано темнело, и ничего толком не было видно. Только где-то в корпусах теплился едва заметный свет, как будто от лучины или слабой свечи. Отсюда, где он находился, ничего толком увидеть было нельзя.