Ее давно следовало снести, а культ темных объявить запрещенным, но это грозило немилостью духов хаоса, а так же малочисленных последователей, которые у них остались.
Дай мне волю – казнил бы всех до единого. Тогда таких случаев, как с той шлюхой, что навесила на меня проклятие, больше не было.
Но я понимал, что это не так-то просто.
И если я действительно стану императором, то буду действовать продуманнее и пойду путем переговоров со старейшинами.
Только заручившись их согласием, можно искоренить культ темных из Серинити.
И тут я внезапно вспомнил, что в одном из шкафов в малой гостиной есть более старинная и подробная карта Пояса Мертвецов – района, прилегающего к башне.
Такое название район получил неспроста – там располагалось два городских кладбища – старое и новое. Весьма удобно – служителям темных далеко за обедом ходить не надо…
На старой карте были указаны все тайные переходы Пояса, известные на тот момент – движение патрулей света хорошо было организовать с их учетом.
Она лежала на самой нижней полке, заваленная какими-то старыми манускриптами – именно там, где и должна была.
Взяв ее, я намеревался покинуть гостиную, но все-таки не выдержал и остановился перед портретом отца.
Он горящими алыми буквами вписал свое славное имя в историю империи Серинити. На счету этого блистательного военачальника было четыреста восемьдесят три сражения, и изо всех четыреста восьмидесяти трех он вышел победителем.
Темный генерал Ричард Сальваторе.
– Порой мне кажется, что ни одному из нас не достичь хотя бы толики его величия.
Данте подошел из-за спины и встал рядом со мной, не отрывая взгляда от портрета отца.
– Мечтаешь о величии?
– О, что ты, я вовсе не мечу в императоры.
– Это ты зря, брат. Потому что, когда императором стану я, то первым моим указом будет вздернуть тебя на стене Башни Хаоса.
Мне очень хотелось, чтобы на его отстраненном лице мелькнула тень страха, или хотя бы беспокойства.
Но вместо этого брат усмехнулся.
– Вот только это все равно не даст тебе того, о чем ты всегда мечтал. Не так ли, Эдриан?
Я смотрю в его ненавистное лицо, перечеркнутое тонкой полосой черной повязки, но уже не вижу его.
Передо мной огромное окно нашего родового замка в Костильо, выходящее на зимний двор.
Мне десять, и я наблюдаю, как летят и кружатся снежинки, складываясь в идеальные геометрические узоры.
Там, во дворе посреди снега – две фигуры, большая и маленькая.
Отец и Данте.