Честное слово, ваше высокоблагородие, я не ерничаю, я искренне не понимаю: почему русский офицер может в форме ходить в бордель, но не может в форме принять участие в поисках убийцы?
И он увидел! Конечно, Пташников хорошо владел лицом, но Ахиллес все же понял, что полковник в явной растерянности, которую усердно пытается скрыть. Что он и сам толком не знает, что ответить на такой вопрос. Но вряд ли эта растерянность облегчит участь Ахиллеса, и надеяться нечего. Над полковником – превеликое множество начальников, имеющих свою точку зрения на трактовку уставов…
«Интересно, что будет?» – подумал он с вялым любопытством.
«А, семи смертям не бывать, – подумал он с такой же вялой удалью. – В конце концов, под забором не кончу…»
– О чем-то мечтаете, подпоручик? – язвительно спросил полковник.
– Никак нет, ваше высокоблагородие! – ответил Ахиллес.
И ничуть не кривил душой: раздумья и мечтанья – это, в сущности, разные вещи…
– Ну что же… – протянул Пташников, складывая в портфель газеты. – На этом, думаю, и закончу. Пора подводить итоги. Своей властью я не намерен назначать вам наказание. Подробный рапорт о случившемся будет мною сегодня же отправлен в штаб бригады. Пусть решают там… или передают дело в штаб дивизии, если им так будет угодно.
"Он забрал со стола портфель, повернулся и вышел тяжелой походкой пожилого человека. Не было ни разговоров, ни обсуждений. Офицеры молча расходились. Специально задержавшись, Ахиллес покинул зал одним из последних. Остановился у калитки, достал портсигар.
– Ну, Ахиллушка, заварил ты кашу! – жизнерадостно воскликнул Тимошин, останавливаясь рядом в компании Бергера и Тарантьева.