Ванда (как уже знал Ахиллес, сладкоежка) уделяла особенное внимание варенью, но во вторую чашку, лукаво покосившись на дядюшку, плеснула самую чуточку мадеры. Дядюшка отреагировал на это философски, то есть – никак.
Поначалу пили молча, но после второй чашки, как это бывает и за самоваром, и за столом с более крепкими напитками, почтенной публике захотелось поговорить. Начал хозяин. Сначала он сообщил Ахиллесу с Вандой, что им непременно следует посмотреть свадебное платье Иоланты, сшитое лучшей портнихой Нижнего – они здесь единственные, кто его еще не видел.
Ахиллесу такая перспектива как-то не особенно и улыбалась, и он моментально нашел отговорку, точнее, сказал чистую правду; что у православных видеть свадебное платье до свадьбы не положено. Плохая примета. Обязательно приключится какое-нибудь несчастье с невестой.
Тогда Иоланта с комическим ужасом заявила, что платье уже видели две служанки, а они православные, так что бедной девушке грозит беда. Ахиллес ее галантно успокоил, заявив, что этот запрет касается только мужчин. За что был вознагражден взглядом, заставившим уже малость подвыпившего Мачея насупиться и заерзать на стуле. Очень похоже, Ванда в своих догадках касательно отношений этой парочки была совершенно права… А вот дядя Казимир ничего не заметил, взирая на Иоланту невероятно влюбленно.
Ахиллесу было его искренне жаль: как рассказывал Сигизмунд Янович, Казимир до приключившегося с ним несчастья был весельчаком и шутником, душой любой компании. И вот во что нежданно-негаданно превратился…"
"Что до доктора Кравченко, то он, такое у Ахиллеса сложилось впечатление, словно бы не чаек попивал беззаботно, а играл роль под названием вроде «Гость за чаепитием».
Как-то механически наливал чай, клал туда мед, лил немножко рому – и при этом ни на кого не смотрел.
– Ахиллес Петрович, – слабым голосом сказал дядя Казимир, и Ахиллес предупредительно повернулся к нему.
