Он сказал:
– Магистр, а портьеры вы, похоже, задергивать не собираетесь? На всех трех сеансах, на коих мне довелось присутствовать, всегда царил совершеннейший мрак. А здесь… Ночь безлунная, но небо ясное, будет хоть самую чуточку, но светло…
Дульхатин ответил без малейшего превосходства или раздражения, тоном опытного гимназического преподавателя:
– Все зависит от цели сеанса, Ахиллес Петрович. Могу ручаться: все три сеанса были связаны с явлениями, не так ли?"
"– Да, все три, – наугад соврал Ахиллес.
– Вот видите… Явление как раз и требует совершеннейшего мрака. Но если все ограничивается беседой, можно не только не создавать полный мрак, но даже оставить зажженной настольную лампу.
– Благодарю вас, – сказал Ахиллес. – Теперь я понял…
И вспомнил иные газетные статьи: очень интересные казусы случались с этими самыми «явлениями в совершеннейшем мраке», когда проникшие на сеанс скептики внезапно включали свет…
– Дамы и господа, прошу вас замкнуть цепь, – сказал Дульхатин.
И внимательно наблюдал, как сидящие кладут ладони на стол, соединяя пальцы с пальцами соседа, – кто указательные, кто мизинцы. С одной стороны мизинец Ахиллеса уперся в твердый палец доктора Кравченко, с другой – в гораздо более нежный мизинец Ванды с острым ухоженным ноготком.
– Итак, я гашу свет… – с некоторой театральностью произнес Дульхатин и нажал выключатель.
Сначала, показалось, обрушился совершеннейший мрак, но вскоре глаза Ахиллеса привыкли к темноте, и он смутно различал силуэты людей в падавших из высоких окон слабых отсветах звездного неба.
– Цепь замкнута, дамы и господа! Мостик меж нашим и тонким миром перекинут!
Ахиллес ухмыльнулся про себя – очень уж это походило на его дежурство при полковом телеграфе в прошлом месяце. «Дежурный по телеграфу подпоручик Сабуров у аппарата!»
– Приступим же! – столь же патетически возгласил повелитель духов.
– Да, конечно, – послышался взволнованный голос дяди Казимира.
– Полная отрешенность от всего постороннего, дамы и господа! Поддерживаем цепь! Ретауэл жеденте, каним суфрагас…
Он продолжал вдохновенно и громко декламировать что-то на совершенно незнакомом языке – которого, вполне может оказаться, и в природе-то не существовало, пока духовидец его не выдумал.