– Гордей Степаныч Калитурин, вылитый.
– У вас найдется чем его прижать?
– Ну, на такую-то публику у меня всегда что-то да найдется… Что, допросить его? А на предмет чего?
– С вашего позволения, допросил бы его я, – сказал Ахиллес. – Потому что знаю то, чего вы пока не знаете… Это возможно?
– Как вам потребуется! – энергично воскликнул пристав. – Коли уж пошло настоящее следствие… Если угодно, я прямо сейчас пошлю стражника и велю доставить.
– Неплохо было бы.
Пристав вышел стремительным шагом и очень быстро вернулся:
– Отправил я Панкстьянова, моментом доставит, у него не побрыкаешься, будь ты хоть Калитурин, хоть Варламов… Быть может, перейдем в самое удобное для следствия место? У нас на селе съезжей избы[118] нет, не город, но становая комната имеется, выполняющая совершенно те же функции, и даже более того.
Вскоре Ахиллес понял, что это за странноватый домик на подворье пристава, который он увидел, едва подъехав: флигель не флигель, да в селах и нет такой городской придумки, как флигеля, – но и на амбар или летнюю кухню как-то решительно не похож.
"– Вот здесь и допрашиваем при нужде, – сказал он тоном чичероне[119]. Это в городах давненько уж перестали в полицейских частях драть розгами народишко простого звания – и зря, по-моему. А на селе телесные наказания – не полицейский произвол, а дозволенная законом мера. А поскольку наш Гордей Степаныч – местный богатей, но остается в крестьянском сословии, то и на него эти законы распространяются.
– Такое впечатление и у меня сложилось, – кивнул Ахиллес.