Изобличитель. Кровь, золото, собака

 – Хотя будь на то воля некоторых, так и было бы… – Он вспомнил лошадиную костлявую физиономию подполковника Лаша – да уж, этот с великим удовольствием на хлеб и воду бы всех посадил…

– Значит, я предстала дурочкой? – грустно спросила Ванда.

– Ну что ты, – сказал Ахиллес, ничуть не лукавя. – Обожаю пироги с грибами, а уж с белыми… Вот только Пожаровы, увы, их не любят, их кухарка никогда не печет…

Он принес из кухни бутылку малаги, второй лафитник, чистые тарелки и принялся за дело: нарезал аккуратными ломтями пирог, ветчину, разделывал цыпленка.

Налил Ванде малаги, а сам нацелился вилкой на особенно аппетитный ломоть пирога. Сластена Ванда первым делом принялась освобождать плитку шоколада от станиолевой обертки.

– Это просто замечательно, что ты пришла, – сказал он, не сводя с Ванды глаз. – Я дважды пытался послать тебе письмо, но оба раза срывалось (он не стал вдаваться в детали).

Ванда смотрела лукаво:

– Ну, коли уж я убедилась, что ты меня не разлюбил…

– Неужели были такие мысли?

– В общем, нет, но когда жених не является на свидание, всякие глупости в голову лезут…

– Пусть они больше не лезут, ладно?

– Я постараюсь, – серьезно пообещала Ванда.

Выпила пол-лафитника и откусила шоколаду прямо от плитки.

Все было как той ночью: они болтали о всякой всячине, ели, выпивали – Ванда по глоточку, Ахиллес по пол-лафитника. И, как той ночью, вдруг воцарилось неловкое молчание. Потом Ванда гибко встала со старого стула, подошла к окнам и тщательно задернула на обоих ситцевые занавески.

Повернулась к Ахиллесу с той улыбкой, от которой у него всегда холодело сердце, медленно расстегнула верхнюю пуговичку платья, вторую, третью…

– Ванда… – Голос у него сорвался. – Это безумие…

– Ну где же тут безумие? – произнесла она тоном умудренной жизненным опытом взрослой женщины. – Это не безумие, это любовь. Никто сюда не войдет, никто не знает, что я здесь, никто не примется меня искать. Отец уплыл по делам в Серпинск и вернется только поздно вечером, а мама… – она фыркнула, справившись с последней пуговицей.

 – А мама у меня изрядная идеалистка. Представляешь, она свято верит, что гимназистки последнего класса даже не знают, что такое поцелуй, не говоря о чем-то большем. А все эти… скандальчики с гимназистками как-то прошли мимо нее. Наконец, ты сам виноват. Разбудил во мне женщину, вот и изволь теперь расхлебывать… Иди сюда. Я люблю тебя…

…На узкой кровати Ахиллеса им было тесно, но они не обращали внимания на это неудобство.