А мне от моей золушки осталась только туфелька, воспоминания и горькое ощущение того, что потерял что-то важное.
* * *Всю ночь я возился в кровати, смотрел в окно, за которым причудливыми тенями трепетали ветки на ветру, и думал, вспоминал, прислушивался к себе и своим ощущениям.
И чем дольше думал, чем больше анализировал, тем больше приходил к выводу, что мое вынужденное оздоровительное одиночество внезапно потеряло все краски, всю свою прелесть и светлую грусть, от которой душа пела и звенела. С кристальной четкостью я понял, что хватит играть в отшельника, пора возвращаться к обычной жизни.
Утром несмотря на то, что почти не сомкнул глаз, я встал бодрым, решительным, готовым в очередной раз поменять свою жизнь.
В последний раз подоил козу. Она очень удивилась, когда я порыве неуместной нежности долго чесал ее за ухом, и для верности попыталась подцепить меня острым рогом, а потом громко возмущалась тем, что я не выпустил ее гулять, а снова загнал в хлев и запер.
Бродский тоже чувствовал, что что-то не то. Ходил за мной, как привязанный и тревожно заглядывал в глаза, будто пытаясь убедиться, что все в порядке. Его я тоже потрепал за ухом, почесал косматый бок, потом наложил в миску еды, и пользуясь тем, что он радостно принялся ее поглощать, вышел на улицу и запер за собой дверь.
Ну вот и все. Конец. Пора домой.
Еще раз осмотрелся по сторонам, и чувствуя, как ломит за грудиной, пошел прочь, торопливо удаляясь в глубь леса.
Я так и не сказал Юле, что если обогнуть озеро, пройти несколько километров на юг, затем свернуть на просеку, и там следовать до изгиба реки, то можно вывернуть на проселочную дорогу, а оттуда рукой подать до маленькой деревушки, где есть телефон, где у местных мужиков можно попросить бензина, чтобы заправить машину.
В воздухе пахло летом, сосновой смолой и прошлогодними листьями. Так ярко, так сладко, что хочется вдыхать и вдыхать. Этот запах навсегда останется для меня лучшим антидепрессантом.