А мой шрам… он не от кольца.
Взбешенный муж порой не ограничивал себя обычным рукоприкладством. Ему нужно было обязательно оставить метку на память. Иногда словами — сравнениями и упреками, которые выжигали любую веру в себя и намертво запечатывались на подкорке. Иногда огнем.
После побоев он тушил о мою спину сигареты. Медленно, не позволяя дернуться. Всегда в одном месте, чтобы с каждым разом шрам становился все больше и глубже — навсегда.
Все вместе с годами это превращало меня в безвольную куклу для битья.
«Это другое!» — стараюсь успокоить себя. Однако ничего не выходит.
Вместо нормального человеческого прощания с Машей, я сбегаю из квартиры, как с пожара. А вместо заранее придуманного для сына рассказа о путешествии, рычу на своего любимого мальчика и запрещаю задавать вопросы.
Немного отпускает лишь в автобусе.
— Все хорошо, — глажу Пашу по голове. — Мы немного покатаемся. Посмотрим новые места.
— С чемоданами? — хмурит брови.
— Вдруг что-то понадобится. Лучше взять лишнее, чем забыть что-то важное.
— Ты думаешь, папа мог приехать за нами к тете Маше? — мое мудрое маленькое солнышко само догадывается о причинах побега.
— Ну что ты? — Я с трудом удерживаю на лице маску спокойствия.
— А я думал, мы от него снова бежим, — с зевком произносит сын, и у меня внутри все обрывается.
Ни во время побега, ни за этих четыре месяца свободы я не сказала ему ни одного плохого слова о муже. Специально, чтобы объяснить отъезд, придумала историю о генеральном ремонте.
Из-за него Марат не мог приехать к нам в гости. По той же причине мы не могли жить в прежнем доме."
"Я до одури боялась, что мой мальчик узнает правду или что поймет, какое чудовище его отец.
— Послушай, родной, — поворачиваюсь к Паше всем корпусом. Глажу по щекам. — У нас с тобой будет все хорошо. Никто не причинит нам вреда. Мы немного пожили вместе с тетей Машей, а сейчас поживем в другом месте. Там у тебя будет новый садик.