— Так, смотрим… Ушаков Максим, восемнадцать лет, поступил с ЧМТ! Требуются дополнительные обследования! Срочно! Щеглов, закатывай каталку!
Я понял, что Щеглов — это я. Молча вкатил каталку, припарковал рядом с кроватью, отсоединил тормоза.
Граф Ушаков вскочил с кресла, растерянно моргая.
— Что? Какие обследования? Мастер Ерасов ничего не говорил! КТ уже сделали!
— Энцефалограмма, — спокойно ответила Пестрякова, помогая мне перекладывать Максима. — Электроэнцефалография. Проверка биоэлектрической активности мозга.
Пока они говорили, я включил свой «Сонар». Изображение мелькнуло и тут же выключилось. Я попробовал снова. И снова.
Ничего. Без «Искры» он не работал.
— Фырк, может прыгнешь в него? — спросил мысленно я.
— Чтобы ведьма на меня из стены выпрыгнула? — оскорбился Фырк. — Нет уже спасибо. Никто не хочет быть съеденным. Вот ты хочешь? Вот и я не хочу.
Понятно, что он не согласиться. Но попробовать стоило.
Я держал голову опущенной, пряча лицо за маской и очками. Но периферическим зрением видел, как Ушаков присматривается ко мне. Его глаза сузились.
Узнал? Черт, неужели узнал по фигуре? По движениям?
Но нет — он перевел взгляд обратно на Пестрякову.
— Почему именно сейчас? Уже поздно!
— Аппарат освободился только сейчас, — Пестрякова не моргнув глазом соврала. — В выходные меньше плановых процедур. Если ждать до понедельника, можем упустить важные динамические изменения.
Мы уже перекладывали Максима на каталку.
— Я пойду с вами! — заявил Ушаков.
— Исключено! — отрезала Пестрякова таким тоном, что граф невольно отступил. — В кабинете ЭЭГ посторонним находиться категорически запрещено! Электромагнитные помехи от мобильных телефонов и других устройств искажают показания! Аппарат очень чувствительный!
— Но это мой сын!
— И именно поэтому вы должны дать нам спокойно работать! Хотите помочь ему — не мешайте!
Мы уже выкатывали каталку в коридор.
— Я буду ждать у дверей кабинета!
Это плохо. Он будет стоять под дверью, задавать вопросы, попытается заглянуть. Нам нужна полная изоляция.
Я решил вмешаться, максимально изменив голос — сделал его ниже, грубее, добавил легкую хрипотцу, как у старого, уставшего санитара.
— Нельзя.
Ушаков остановился, уставившись на меня.
— Что значит нельзя?
— Правила есть правила, — пробурчал я, не поднимая головы.