В первоисточник, который оставил Пашка, я не заглядывала. Но очень уж хотелось, скрывать не буду. Что за признание он там написал Шацкой, интересно? Я, зажмурившись, вытащила из конверта послание друга.
– Что там? – заинтересовался Гошка.
– Нет уж, чужие письма мы читать не будем. Это некрасиво!
– Менять их тоже дельце так себе, – захохотал Гоша.
– Цыц!
С утра я составила новую записку для Ушацкой. Начиналась она со слов: «Дорагая Уля!..»"
"Я допустила еще парочку орфографических ошибок и абсолютно проигнорировала запятые – любовное послание было готово.
– А цветочки красивые, – покачал головой Гошка, – что бы ты там ни написала, цветочки могут все перекрыть.
– Не перекроют, – пообещала я, – топай!
Вручив Гошке букет ирисов, я довольно потерла руки. Зачем умнице, красавице и перфекционистке Ульяне Шацкой такой оболтус, как мой Пашка? Тем более, как я поняла по пренебрежительному тону в зале, таких смазливых и накачанных парней, как Буравин и Долгих, наша Белоснежка не особо-то и жалует. Ей интеллектуалов богемных подавай – музыкантов, художников, поэтов…
Гошка бережно взял в руки букет и отправился в прихожую.
– Стой! Я с тобой, – вдруг быстро проговорила я, сбрасывая с ног домашние тапочки. Вообще-то мне еще нужно было в университет к четырем, но букет и подмененная записка не давали покоя.
– Это с чего вдруг? – почему-то рассердился Гошка.
– Да-да, – поморщилась я, – тебе ведь уже не пять лет, а целых сто двенадцать! Но мне нужно хоть одним глазком взглянуть, как она отреагирует на этот букет, понимаешь? Нравится ей Пашка или нет?
– Ты больная! – покачал головой сосед.
– Пусть, – кивнула я.
– Прямо так пойдешь? – придирчиво осмотрел меня Гошка. Сам-то он был одет с иголочки, а вот я в растянутой футболке и домашних клетчатых шортах.