Не в восторге она от моих саркастических комментариев.
– Не надо, мам, мы с Пашей на машине, – проговорила я и зажмурилась от страха.
Мама молчала.
– На этой… хм…
– Да, на этой развалюхе, – подсказала я. – Не стесняйся в выражениях. Но Пашка ее отремонтировал перед отъездом.
– Вы будете гнать по трассе как сумасшедшие! – воскликнула мама.
– Да на Пашкиной машине особо не разгонишься, он плетется, как черепаха! – закричала я в ответ, а потом чуть тише добавила: – Прости, Изабелла.
– Ты разговариваешь с черепахой?
– С кем мне еще тут разговаривать? – отозвалась я.
Мы с мамой еще немного поспорили, а потом я с облегчением нажала на «отбой». Разговоры с мамой чаще всего даются тяжело. После них я словно выжатый лимон. Она все воспринимает слишком всерьез. И очень многого от меня требует.
Я переоделась в домашние шорты и майку, собрала волосы в пучок и по привычке раздвинула плотные шторы. Распахнула настежь окна, и в комнату тут же проник мягкий желтый свет.
Во дворе на лавочке сидела сладкая парочка.
Тяжело вздохнув, я поплелась на кухню. Консервированный суп есть не очень-то и хотелось, но от голода уже сосало под ложечкой. Я распахнула холодильник и на своей полке углядела половину шоколадного торта. Рядом записка. Гошкин корявый почерк: «Хотел сожрать весь сам, но мама настаяла («а» зачеркнуто, исправлено на «о» – «настояла»), чтобы я угостил тебя.
– Можно было просто оставить – поехавший, – засмеялась я, убирая записку. Не считая честно заработанной тройки, торт, оставленный Смирновыми, стал приятным событием. Все остальное – тлен. На кухню вползла Изабелла.